– Лёх, выручи. Мне край.
Голос в трубке был такой, будто Серёга не спал двое суток. Я стоял на кухне, смотрел на чайник и уже знал, что скажу «да». Потому что так было всегда. Потому что мы дружили с восьмого класса, а это – девятнадцать лет.
Серёга Астахов появился в моей жизни первого сентября две тысячи седьмого года. Новенький в классе, длинный, нескладный, в джинсах не по размеру. Он сел за мою парту, потому что других свободных мест не было, и к концу первого урока уже знал, что у меня есть приставка, а я знал, что его мать перевелась из другого города. Дружба случилась без усилий, как бывает только в детстве.
С тех пор прошло девятнадцать лет, и за это время Серёга занимал у меня деньги одиннадцать раз. Я не считал, конечно. Считала Наташа, моя жена. Она вела табличку в телефоне. Одиннадцать раз за семь лет нашего брака. Суммы разные – от пяти тысяч до пятидесяти. Возвращал всегда. С задержками, через напоминания, но возвращал.
А потом он попросил пятьсот тысяч.
– У матери операция. На сердце. По квоте не успеваем, очередь на четыре месяца, а врач говорит – нельзя ждать. Мне нужно пятьсот. Я верну через три месяца, у меня проект закрывается в декабре, оплата будет хорошая.
Пятьсот тысяч. Это были наши с Наташей деньги на ремонт ванной. Мы копили восемь месяцев. Плитка уже была куплена, мастера найдены, начало работ – через две недели.
– Серёг, пятьсот – это серьёзно. Это всё, что у нас есть.
– Лёха, я всё верну. Ты же меня знаешь.
Я знал. В этом и была проблема – я думал, что знал.
Наташа сказала:
– Не давай.
Коротко. Спокойно. Она стояла в дверях спальни, скрестив руки, и смотрела на меня без злости, но с тем выражением, которое я за семь лет научился читать безошибочно. Это было лицо человека, который знает, что его не послушают.
– У его матери операция, – сказал я.
– Попроси расписку.
– Это мой друг.
– Именно поэтому.
Расписку я не попросил. Перевёл деньги через приложение. Пятьсот тысяч двадцать третьего сентября две тысячи двадцать четвёртого года. Скриншот перевода у меня до сих пор в телефоне.
Серёга сказал: «Спасибо, брат. Я этого не забуду».
Не забудет. Конечно.
***
Первый месяц я не дёргался. Ну, операция, восстановление, человеку не до денег. Звонил раз в неделю – узнать, как мать. Серёга отвечал бодро, говорил, что всё прошло хорошо, мать идёт на поправку, шов заживает.
Второй месяц – тишина. Я написал ему в мессенджер. Сообщение прочитано. Ответа нет. На следующий день написал снова. Прочитано. Тишина. Позвонил – сброс после третьего гудка.
– Он занят, – сказал я Наташе. – У него проект.
Она ничего не ответила. Только посмотрела на ванную комнату – ту самую, с отбитой плиткой и рыжим пятном на потолке.
На третий месяц – декабрь – я написал прямо: «Серёг, как с деньгами? Обещал в декабре». Прочитано. Через два дня – ответ: «Лёх, проект задержался. После НГ точно отдам. Извини, что молчал, завал на работе».
Я поверил. Я ведь умный взрослый мужик, тридцать пять лет, инженер-проектировщик, двое детей. А поверил, как пятиклассник, которому пообещали приставку на день рождения.
После Нового года я снова написал. На этот раз сообщение не прочитано. И на следующий день. И через три дня. Позвонил – абонент недоступен. Написал в другой мессенджер – последний визит четыре дня назад. В соцсетях – страница закрыта.
Пятьсот тысяч рублей. Восемь месяцев накоплений. Ремонт ванной, который мы отложили, потому что я поверил другу.
Наташа не говорила «я же предупреждала». Это было хуже. Она просто перестала заходить в ванную без крайней необходимости. Мыла детей на кухне, в большом тазу. Маше четыре года, Мише – семь. Они думали, это игра. Наташа не думала.
Я пытался найти его через общих знакомых. Позвонил Вадику из нашего класса – говорит, не общаются, номер старый. Позвонил Димке – тот сам Серёгу год не видел. Я даже нашёл его маму в социальной сети. Галина Петровна Астахова. На странице – фотографии цветов, рецепты пирогов и ни одного упоминания об операции. Последний пост – неделю назад. Улыбается на фото, стоит с подругой возле какого-то кафе.
У неё не было операции. Я это понял не сразу, а когда понял – сел на табуретку на кухне и минуту просто дышал. Руки стали тяжёлыми, как будто к ним привязали по кирпичу.
Серёга соврал про операцию. Соврал про проект. Соврал про «отдам после НГ». И пропал с моими пятьюстами тысячами.
– Напиши заявление в полицию, – сказала Наташа.
– Без расписки они ничего не сделают.
– Попробуй. Есть скриншот перевода.
Я пришёл в отделение. Дежурный выслушал, посмотрел скриншот, покачал головой. Без расписки, без договора – гражданское дело. Может подать в суд. Может. Если найдёт ответчика. А ответчик, судя по всему, не горит желанием быть найденным.
Шесть месяцев. Серёги нет. Денег нет. Ванная всё та же – рыжее пятно расползлось, плитка в углу треснула, трубы гудят по ночам.
***
Я увидел его двадцать шестого сентября две тысячи двадцать пятого. Ровно через год и три дня после перевода.
Лежал вечером на диване, Мишка делал уроки за столом, Маша рисовала на полу. Наташа на кухне. Обычный вечер. Я листал ленту в телефоне, и вдруг палец остановился.
Знакомое лицо. Загорелое. Белые зубы, солнечные очки на лбу, за спиной – бирюзовая вода и кусок небоскрёба. Подпись: «Дубай, детка!»
Я сел. Сердце ударило один раз, сильно, как кулаком в грудь изнутри.
Это был Серёга. Мой друг с восьмого класса. Человек, который год назад попросил пятьсот тысяч на «операцию маме» и исчез. Он отдыхал в Дубае. Стоял на фоне бассейна на крыше отеля, в белой рубашке с закатанными рукавами, с бокалом в руке. Выглядел так, как человек, у которого нет долга в полмиллиона.
Я пролистал его страницу. Она была открыта – другой аккаунт, не тот, что закрыл год назад. Тридцать семь публикаций за последние пять месяцев. Рестораны, машины, закаты. «Новая жизнь!» – подписал он фото с бокалом на яхте.
Пять месяцев счастливой жизни. Мои пятьсот тысяч – хватило бы на пару таких поездок.
– Наташ, – я встал с дивана и пошёл на кухню.
– Что?
Я протянул ей телефон. Она посмотрела. Лицо не изменилось. Ни удивления, ни злости. Только губы стали тоньше, как будто она стиснула зубы.
– Ну и? – спросила она.
– Это Серёга. В Дубае.
– Я вижу.
Мы стояли на кухне. За стеной гудели трубы. На потолке – рыжее пятно. Наташа повернулась к раковине и продолжила мыть посуду. Минуту я стоял за её спиной и смотрел на её руки в жёлтых перчатках, на тарелку, на струю воды. Она не сказала ни слова. Это было хуже любого крика.
В ту ночь я не спал. Лежал в темноте и листал его фотографии. Каждое фото – как ожог. Вот он у бассейна. Вот на экскурсии в пустыне, на квадроцикле. Вот ужин в ресторане – стейк, вино, свечи. Вот он с какой-то женщиной, блондинкой в красном платье, оба смеются.
А я лежу на продавленном диване, который мы купили семь лет назад, потому что на новый нет денег. Потому что каждый раз, когда появляются свободные деньги, случается что-то. А в последний раз случился Серёга.
К утру я принял решение.
***
Я нашёл его через Аню Кравцову. Мы учились в одном классе, Аня работала в турфирме. Я написал ей, объяснил ситуацию. Не всю – только что Серёга должен мне денег и избегает контакта. Аня сказала, что видела его подругу в общих знакомых, может узнать, где он остановился. Через день она написала: «Он живёт в Краснодаре. Переехал в январе. Работает в какой-то IT-конторе. Адреса нет, но есть район – Юбилейный».
Краснодар. Тысяча четыреста километров от Москвы. Он не просто пропал – он уехал.
Два дня я думал. Наташа видела, что со мной что-то происходит, но не спрашивала. Она давно перестала спрашивать про Серёгу. Эта тема лежала между нами, как камень на дне реки – не видно, но течение вокруг него меняется.
На третий день я подал заявление в суд. Распечатал скриншот перевода, нашёл в интернете шаблон искового заявления, поехал в суд по месту регистрации ответчика. Серёга был прописан у матери, в Подмосковье, в Балашихе. Иск приняли.
Но суд – это месяцы. А мне хотелось не просто денег. Мне хотелось посмотреть ему в глаза.
Командировка подвернулась сама. Наш проектный институт выполнял заказ для завода в Ростове-на-Дону. Руководитель спросил, кто хочет поехать на площадку. Ростов – четыре часа от Краснодара. Я поднял руку.
Наташа узнала вечером.
– Ты же не на завод едешь, – сказала она.
– На завод тоже. Но мне нужно заехать в Краснодар.
– Зачем?
– Поговорить с ним.
Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула.
– Только без глупостей.
Я прилетел в Ростов во вторник, отработал на заводе среду и четверг, а в пятницу взял машину напрокат и поехал в Краснодар.
Четыре часа по трассе. Степь, поля, солнце в лобовое стекло. Я ехал и репетировал, что скажу. Пятнадцать вариантов речи, от спокойной до разъярённой. К концу дороги забыл все пятнадцать.
Найти его оказалось проще, чем я думал. Я знал район и знал, где он работает – IT-контора. Их в Юбилейном не так много. Прошёлся по бизнес-центрам, показал фото охранникам. На третьем здании мне повезло.
– Сергей Астахов? Третий этаж, «Вектор Системс». Обедает обычно в двенадцать, в кафе за углом.
Без четверти двенадцать. Я вышел на улицу, нашёл кафе, сел за столик у окна. Заказал кофе. Руки подрагивали, и я прижал их к чашке, чтобы успокоить.
Он появился в двенадцать семь. Я увидел его через стекло – шёл по тротуару, в светлой рубашке, с телефоном у уха, улыбался. Выглядел хорошо. Не то чтобы богато, но – ухоженно. Новая стрижка. Другие очки. Часы на левой руке, которых раньше не было.
Дверь кафе открылась, и он вошёл. Я не встал. Я ждал.
Он прошёл к стойке, заказал что-то, повернулся с подносом – и увидел меня.
Поднос замер. Секунда, другая. Лицо Серёги изменилось – загар не может скрыть, как кровь отливает от щёк. Он стоял с подносом в руках посреди кафе, и я видел, как его пальцы побелели на краях.
– Привет, Серёг, – сказал я. – Садись.
Он не сел. Стоял, смотрел на меня, и я видел, как он просчитывает варианты – уйти, соврать, разыграть радость.
– Лёха. Ты какими судьбами?
– Сядь.
Он сел. Поставил поднос. Салат и сок. Здоровое питание. Видимо, в Дубае привык следить за собой.
– Слушай, я хотел тебе позвонить, – начал он.
– Стоп. – Я поднял руку. – Не надо. Я видел твой инстаграм. Дубай, яхты, рестораны. Операция у мамы, да?
Он опустил глаза. Взял стакан с соком, но не выпил. Поставил обратно.
– Лёха, ты не понимаешь. У меня была тяжёлая ситуация.
– Пятьсот тысяч. Девятнадцать лет дружбы. Ты соврал про операцию, взял деньги и исчез. Что тут понимать?
– Мне нужны были деньги. Реально нужны. У меня были долги, мне угрожали.
– Кто угрожал?
– Люди. Я влез в историю с криптой. Потерял много. Занял у людей, которым лучше не быть должным. Мне нужно было закрыть долг, иначе мне бы ноги переломали.
– И ты выбрал меня.
– Я не мог сказать правду. Ты бы не дал.
Я молчал. За окном проехала машина. В кафе играла тихая музыка. Официантка протирала соседний стол.
– Ты прав, – сказал я. – Не дал бы. На погашение твоих крипто-долгов – нет. На операцию маме – да. И ты это знал. Поэтому соврал.
– Лёх, я верну. Я устроился, у меня нормальная зарплата.
– Когда?
– Мне нужно время.
– Сколько?
– Полгода. Может, восемь месяцев.
Я достал телефон. Открыл его инстаграм. Повернул экран к нему.
– Это Дубай. Три недели назад. Это ресторан – видно по геометке, средний чек восемь тысяч. Это яхта – аренда на день от пятидесяти тысяч. Это новые часы на твоей руке – я посмотрел модель, сорок две тысячи. И ты говоришь мне «нужно время».
Он молчал.
– Серёг, ты за пять месяцев потратил на красивую жизнь больше, чем должен мне. У меня дома ванная гниёт. Моя жена моет детей в тазу на кухне. Моей дочери четыре года, она думает, что это нормально. А ты – на яхте в Дубае.
– Дубай оплачивала Кристина.
– Мне всё равно, кто оплачивал. Ты мне должен пятьсот тысяч.
Он сидел, не поднимая глаз. Ковырял вилкой салат. Потом сказал:
– Я понимаю. Я виноват. Скажи, как вернуть, и я верну.
– Я подал на тебя в суд.
Вилка остановилась. Он поднял голову.
– Ты что?
– Иск в Балашихинский суд. У меня есть скриншот перевода, переписка, где ты обещаешь вернуть, и свидетели – Наташа слышала наш телефонный разговор. У тебя нет ни расписки в мою пользу, ни доказательств, что вернул. Пятьсот тысяч плюс проценты за пользование чужими средствами. Это ещё примерно шестьдесят тысяч.
– Лёха, мы же друзья. Зачем суд?
Я встал. Положил двести рублей за кофе на стол.
– Были, – сказал я. – Были друзья.
И вышел из кафе. Ноги были ватные. На улице я прислонился к стене и минуту стоял, закрыв глаза. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Но внутри было ясно. Впервые за год – ясно.
***
Но я сделал не только это. И вот тут начинается та часть, за которую меня можно судить.
Когда я вернулся в Москву, я сел и написал пост. Длинный, подробный, с датами, скриншотами переписки и фотографиями его инстаграма из Дубая. Без мата, без истерики – только факты. Двадцать третьего сентября занял пятьсот тысяч на операцию маме. Мама здорова, операции не было. Полгода не отвечал на звонки. Через год – в Дубае на яхте.
Я выложил этот пост в свою социальную сеть. У меня семьсот друзей, из них шестьдесят – наши общие с Серёгой знакомые, одноклассники, бывшие однокурсники, коллеги по старой работе.
За сутки пост набрал триста двенадцать репостов. За три дня – больше тысячи. Люди, которых я не знал, присылали мне в личку сообщения: «Он и у меня занимал!», «Мне тоже должен, сорок тысяч с прошлого года», «Сколько можно, я тоже верил ему как другу».
Оказалось, Серёга должен не только мне. Семь человек написали мне с похожими историями. Суммы разные – от двадцати тысяч до ста двадцати. Общий долг, который мне удалось подсчитать по чужим сообщениям, – примерно девятьсот тысяч рублей. И это только те, кто откликнулся.
Я создал чат. Назвал его «Должники Астахова». Восемь человек, включая меня. Мы собрали все скриншоты переводов, все переписки, все обещания. Я нашёл юриста, который за умеренную сумму согласился представлять интересы всех восьмерых. Коллективный иск.
Серёга узнал о посте на второй день. Позвонил мне. Впервые за год набрал мой номер сам.
– Ты что делаешь? – голос был хриплый, напряжённый. – Ты меня по интернету позоришь?
– Я написал правду.
– Ты выложил мои фотки! Мою переписку!
– Твои фотографии открыты. Переписка – моя, я выложил свои сообщения и твои ответы. Имею право.
– Меня на работе вызвал директор! Спросил, правда ли это!
– А это правда?
Он замолчал. Дышал в трубку.
– Удали пост, – сказал он.
– Верни деньги.
– У меня нет пятисот тысяч!
– Значит, пост останется.
Он повесил трубку.
Через три дня мне написала его подруга, та самая Кристина из Дубая. Вежливо, но с нажимом: «Алексей, вы разрушаете жизнь человеку. Он ошибся, признаёт это. Дайте ему время, уберите публикацию».
Я ответил: «Кристина, он за год не нашёл времени мне перезвонить. Но нашёл время слетать в Дубай. Пост останется до возврата долга».
Она не ответила.
А потом позвонила его мама. Галина Петровна. Та самая, «на операцию» которой я дал деньги.
– Алёша, – голос был тихий, дрожащий. – Мне позвонила соседка, сказала, что в интернете про Серёжу пишут. Я прочитала. Я не знала, что он у тебя занимал. Он мне не рассказывал.
– Галина Петровна, он сказал, что деньги на вашу операцию.
Пауза. Долгая.
– Какую операцию? У меня давление, но операций не было. Господи, Алёша.
– Я понимаю, что вы ни при чём. Мне жаль, что так вышло.
– Он мне тоже должен, – сказала она вдруг. – Сто тысяч. С позапрошлого года. Я пенсионерка. Он обещал вернуть к лету.
Собственной матери. Сто тысяч. Пенсионерке.
Я добавил Галину Петровну в чат. Она стала девятым участником.
Наташа, когда узнала про пост, долго молчала. Потом спросила:
– Ты уверен?
– В чём?
– Что это правильно. Ты публично уничтожил человека.
– Я написал правду.
– Правда – это одно. Публичная казнь – другое. Его мать плачет. Его девушка тебе пишет. Его на работе трясут. Ты чувствуешь себя хорошо?
Я подумал. Честно подумал.
– Нет, – сказал я. – Не хорошо. Но и мыть детей в тазу – тоже не хорошо.
Она кивнула. Ничего больше не сказала. Но я видел – она была не на моей стороне. Не на его. Она была где-то посередине, в том месте, где правда перестаёт быть однозначной.
***
Через две недели после публикации ко мне в личку постучался незнакомый мужик. Аватарка – машина. Имя – Игорь.
«Ты Алексей, который написал про Астахова?»
«Да».
«Я его бывший партнёр по бизнесу. Могу рассказать кое-что. Но не в переписке. Давай по телефону».
Я позвонил. Игорь рассказал, что два года назад открывал с Серёгой интернет-магазин. Скинулись пополам – каждый по триста тысяч. Через четыре месяца Серёга вышел из дела, забрал свою часть и ещё «авансом» снял со счёта магазина сто пятьдесят тысяч. Игорь остался с убытком и с претензиями поставщиков.
– Я не стал судиться, – сказал Игорь. – Плюнул и забыл. А теперь вижу, что зря.
Игорь стал десятым в чате. Общая сумма долгов, которую мы смогли подтвердить документами и скриншотами, – миллион сто семьдесят тысяч рублей. Десять человек. Один должник.
Юрист сказал, что коллективный иск оформить нельзя – каждый должен подавать отдельно. Но мы можем координировать действия. Пять человек из десяти подали иски. Остальные решили подождать или сочли суммы слишком маленькими.
А потом Серёга сделал то, чего я не ожидал. Он выложил ответный пост. Длинный, эмоциональный, с фотографиями из детства – мы с ним на выпускном, на рыбалке, на дне рождения.
Написал, что я его травлю. Что он переживал тяжёлый период – депрессия, долги, угрозы от кредиторов. Что обратился к лучшему другу за помощью, а тот устроил публичную расправу. Что я уничтожил его репутацию, что он потерял работу – директор не хочет скандалов. Что его мать лежит с давлением из-за стресса.
И в конце: «Я должен ему деньги. Да. Но то, что он сделал, – это не про деньги. Это месть. И она страшнее любого долга».
Сто сорок два репоста. Комментарии поровну – одни писали «сам виноват, нечего было обманывать», другие – «это перебор, нельзя так с человеком, даже если он неправ».
Димка, наш общий одноклассник, позвонил мне вечером.
– Лёх, ты перегнул.
– Он мне полмиллиона должен.
– Я знаю. Но ты устроил травлю. Создал чат «Должники Астахова». Тебе не кажется, что это уже не про деньги?
Я сидел на кухне. Мишка уже спал. Маша ворочалась в кровати, я слышал через стену.
– Димк, он год не брал трубку. Год. Я пробовал по-хорошему. Звонил, писал, просил. Он заблокировал меня. Что мне оставалось?
– Суд. Ты подал иск – жди суда.
– Суд – это год. Может, полтора. А у меня трубы текут и ванная разваливается.
– Всё равно. То, что ты сделал, – это жёстко. Ты человека без работы оставил.
Я положил трубку. Закрыл глаза. Рыжее пятно на потолке я уже мог рисовать по памяти.
Может быть, Димка прав. Может быть, я перегнул. Может быть, можно было по-другому. Но другой «по-другому» – это ждать, молчать, терпеть. А я уже год ждал, молчал и терпел.
***
Суд состоялся в феврале две тысячи двадцать шестого. Серёга не пришёл. Прислал адвоката – молодого парня в дешёвом костюме, который пытался доказать, что перевод был «подарком в связи с дружескими отношениями». Мой юрист показал переписку, где Серёга три раза написал «верну», «отдам после НГ» и «мне нужно время». Судья вынесла решение за одно заседание. Пятьсот тысяч основного долга, пятьдесят восемь тысяч процентов за пользование чужими средствами, двенадцать тысяч судебных расходов. Итого – пятьсот семьдесят тысяч рублей.
Решение. На бумаге. С печатью. Но без денег.
Приставы открыли исполнительное производство. Нашли, что у Серёги нет ни недвижимости, ни автомобиля – всё оформлено на Кристину. Зарплата? Он уже не работал в той IT-конторе. Официально нигде не числился.
– Будет двадцатипроцентная удержка с будущих доходов, – сказал пристав. – Если устроится официально.
Если.
Я сидел в машине на парковке у здания суда. Бумага на пассажирском сиденье. Пятьсот семьдесят тысяч. И ноль на счету.
Наташа спросила вечером:
– Ну что?
– Выиграл.
– А деньги?
– Денег нет. Он нигде не работает. Имущества нет.
Она стояла в дверях. Посмотрела на ванную. Потом на меня.
– Зато весь интернет знает, – сказала она. Без злости. Просто констатация.
Я сидел за кухонным столом и думал. Пятьсот семьдесят тысяч по решению суда. Публичный пост с тысячей репостов. Десять человек в чате. Серёга без работы. Его мать с давлением. И ванная – всё та же. Рыжее пятно, треснувшая плитка, трубы гудят по ночам.
Что я получил? Решение суда, которое невозможно исполнить. Репутацию человека, который устраивает публичные расправы. Звонок от Димки, который больше не перезванивал. И чувство, которое не похоже ни на победу, ни на поражение. Что-то среднее. Как гудение труб – не больно, но не даёт уснуть.
***
Прошёл месяц. Серёга не платит. Приставы разводят руками – нет дохода, нет имущества, нечего взыскивать. Пост я не удалил. Он висит в моей ленте, как памятник. Иногда незнакомые люди ставят реакции – до сих пор, спустя полгода.
Наташа перестала говорить про ванную. Мы начали копить заново. Если всё пойдёт по плану, к осени соберём на ремонт. Полтора года вместо восьми месяцев. Дети растут, Мишка привык мыться в тазу и не жалуется, Маша вообще считает, что так живут все.
Серёга, говорят, уехал из Краснодара. Куда – не знаю. Его инстаграм закрыт. Мама его мне больше не звонит. Димка – тоже.
Иногда ночью я достаю телефон и перечитываю нашу старую переписку. Не ту, где он обещает отдать деньги. Другую – двенадцатого года, тринадцатого, четырнадцатого. «Лёха, погнали на рыбалку», «С днюхой, брат!», «Ты самый нормальный человек из всех, кого я знаю». Девятнадцать лет дружбы. Стоимость – пятьсот тысяч рублей. Точнее, пятьсот семьдесят – с процентами.
Я думаю об этом каждый вечер. Не о деньгах – о том, правильно ли я поступил. Суд – да, наверное, правильно. Но пост? Чат «Должники Астахова»? Публичное уничтожение человека, которого я знал с тринадцати лет?
Он обманул. Соврал. Украл, по сути. Но я в ответ сделал то, что невозможно отменить. Его теперь гуглят – и первое, что видят, это мой пост. Любой работодатель, любая девушка, любой знакомый – все найдут. И это навсегда.
Наташа говорит, что я прав по закону и неправ по-человечески. Димка говорит, что я перегнул. Семеро из чата говорят, что я молодец. Мама Серёги не говорит ничего – она удалила меня из контактов.
А я не знаю. Правда – не знаю.
Он занял у меня пятьсот тысяч, соврал про операцию маме и год отдыхал в Дубае, пока мои дети мылись в тазу. Я в ответ выложил всё в интернет, лишил его работы и собрал десять человек, которым он тоже должен.
Правильно я сделал? Или перегнул?