Рецензия, с которой принято начинать
Отто Пензлер, книжный критик New York Sun, написал о Килере следующее: «Килер относится к хорошей литературе примерно так же, как рак прямой кишки относится к хорошему здоровью… Если бы мне предложили на выбор перечитать три романа Килера подряд или отправиться в иранскую тюрьму, мне пришлось бы хорошенько подумать». Это, пожалуй, самая известная рецензия на его творчество. Пензлер писал её не в запале, а вполне взвешенно — потому что у него было время обдумать все варианты.
Гарри Стивен Килер умер в 1967 году, оставив после себя семьдесят опубликованных романов, несколько десятков нeopublikovannykh рукописей и полное убеждение, что он — недооценённый гений, которого потомки обязательно оценят по достоинству. Потомки действительно оценили. Только не совсем так, как он рассчитывал.
Чикаго, мать и психиатрическая больница
Килер родился в Чикаго — городе, который потом не отпускал его никогда, перекочёвывая из романа в роман с настойчивостью, которую в другом авторе назвали бы верностью малой родине. В его случае это выглядело скорее как навязчивость. Детство было своеобразным: мать, несколько раз успевшая овдоветь, держала пансион для театральных артистов, так что дом был полон людьми профессий, которые в приличном обществе тогда считались сомнительными. Клоуны, фокусники, акробаты — всё это потом возникнет в его прозе с поразительным постоянством.
Где-то около двадцати лет произошло событие, которое Килер не объяснял публично никогда, а биографы объясняют неохотно: мать упекла его в психиатрическую больницу. Ни диагноза, ни обстоятельств — просто факт. Лечили там в начале XX века методами, о которых сейчас принято говорить с осторожностью. Килер вышел с двумя вещами, которых у него раньше не было: патологической ненавистью к психиатрической профессии и таким же патологическим интересом к теме безумия. Оба этих приобретения немедленно легли в основу будущего творчества.
В 1912 году он получил диплом инженера-электрика и два года отработал электриком на сталелитейном заводе в южном Чикаго. Параллельно писал рассказы. В 1914 году продал один из них — «Жертва номер пять» — журналу Young's Magazine за десять долларов. Главный герой, некий Иван Коссакофф, профессиональный душитель женщин, заканчивает свои дни, запертый в театральном сундуке артиста водевиля, где его насмерть сдавливает живущий там удав. Это был ранний Килер — ещё относительно сдержанный.
Метод случайных газетных вырезок
Между 1914 и 1924 годами Килер продал несколько десятков рассказов с названиями вроде «Трепанированный череп», «Украденный палец» и «Гигантская моль». Ни один из них не стал классикой жанра. Зато все они стали учебным полигоном для чего-то куда более амбициозного.
В 1924 году вышел его первый роман «Голос семи воробьёв» — и вместе с ним публичное изложение авторского метода, которое Килер описывал с гордостью человека, придумавшего нечто революционное. Метод состоял в следующем: он держал толстую папку с газетными вырезками на самые разные темы, вытаскивал из неё несколько штук наугад — и пытался соединить случайно отобранные сюжеты в единое повествование. Что из этого получалось, он называл «плетёными» историями: несколько нитей совпадений и странных событий, сходящихся к финалу, который должен был быть одновременно неожиданным и логичным.
Неожиданным он был всегда. С логичностью дело обстояло значительно хуже.
Критики придумали для этого жанра термин «coincidence porn» — порнография совпадений. Определение точное. В хорошем детективе совпадения случаются, но их количество ограничено приличиями. У Килера они шли плотным потоком, перекрывая друг друга, разветвляясь и возвращаясь, так что читатель, добравшийся до середины, уже не мог восстановить в памяти, с чего всё началось. Не потому что забыл. Просто начало было в другой жизни.
Несколько типичных сюжетов
Для понимания масштаба явления лучше всего подходят конкретные примеры. В романе «Человек с волшебными барабанными перепонками» (1939) уволенный сотрудник телефонной компании обзванивает всех мужчин Миннеаполиса и сообщает каждому, что утренние газеты назовут его тайным мужем осуждённой убийцы Иемимы Кобб — содержательницы публичного дома, специализирующегося на женщинах с физическими отклонениями. Зачем он это делает, в романе объясняется. Объяснение занимает много страниц и не делает ситуацию более понятной.
В «Очках господина Калиостро» (1929) главный герой обязан по некоему таинственному пункту завещания непрерывно носить уродливые синие очки в течение целого года — после чего сможет увидеть тайное послание, различимое только через синие стёкла. Надо отдать Килеру должное: этот сюжет хотя бы поддаётся пересказу.
«Дело о прозрачной обнажённой» (1958) начинается с того, что тело женщины исчезает во время паровой ванны. Голова и ноги остаются торчать из кабины — туловище пропадает бесследно. Дальнейшее объяснение читатель получит, но лучше ему от этого не станет.
Отдельная статья — финалы. В романе «Икс Джонс из Скотленд-Ярда» (1936) человека находят мёртвым посреди лужайки: явные следы удушения, но никаких чужих следов на траве. Полиция подозревает «летающего Душителя-Младенца» — гомицидного карлика, переодевающегося в детские одежды и преследующего жертв на вертолёте. На последней странице 448-страничного романа Килер объявляет виновным Наполеона Бонапарта. Это не метафора. Наполеон Бонапарт. На последней странице. Первый раз упомянутый в книге именно там.
Сам Килер не видел в этом приёме ничего предосудительного. По его логике, детектив должен удивлять. Удивлял — это правда.
Имена персонажей и образцы прозы
Если сюжеты Килера требовали определённого умственного усилия для восприятия, то имена его персонажей запоминались без усилий — в силу полной непредсказуемости. В его книгах действуют Криоркан Малквини, Скреамо-Клоун, Сциентифико Гринлимб, Вольф Гладиш и прокурор штата Фоксхарт Кьюбичек. Происхождение этих имён Килер не объяснял. Возможно, они тоже были получены методом случайной выборки.
Проза соответствовала именам. Вот образцовый отрывок из «Дела о шестнадцати бобах»: «Дверь отворилась, явив взору странную фигуру — ни дать ни взять получеловека, сидящего на тележке с роликовыми коньками! — обрамлённую куском внешнего коридора. Но получеловек этот был не из обычных: китаец; совершенно безногий, если говорить даже о наличии верхних обрубков бёдер; зато щедро снабжённый средствами передвижения, скользящего свойства, в виде необычайно великодушных колёс на резиновом ходу под платформой тележки».
Это не худший абзац в его корпусе. Это средний абзац.
Редакторы издательства Dutton, выпускавшего его книги в 1920–1930-х годах, судя по всему, давно махнули рукой. Следов серьёзной редактуры в текстах Килера практически не обнаруживается. То ли редакторы пытались и сдались, то ли с самого начала решили, что бороться с этим бессмысленно.
Объём как художественный принцип
Kilер не был сторонником краткости. «Убийство Матильды Хантер» (1931) насчитывало 741 страницу и повествовало о похождениях некоего Таддлтона Т. Троттера — покровителя бездомных кошек. «Ящик из Японии» (1932) разросся до 765 страниц. Критики острили, что его книги не столько невозможно отложить, сколько невозможно поднять.
Объяснение этой склонности к монументальности — в методе. Если ты строишь роман из случайно отобранных газетных вырезок, у тебя нет естественного момента остановки. Каждая новая вырезка требует новой главы, новый персонаж тянет за собой три побочных сюжета, и всё это разрастается органически, как огород без хозяина. Килер не всегда понимал, когда книга закончилась. Иногда — судя по объёмам — не понимал никогда.
В конце 1930-х годов его стиль стал ещё более закрытым. Он убрал почти всё действие и заменил его диалогом. Роман «Портрет Джирджона Кобба» (1940) — четыре персонажа на острове посреди реки, двое из которых говорят на непонятном диалекте, все четверо слушают радио. Это продолжается сотни страниц. Общество любителей Килера, существующее по сей день, описывает этот роман как «один из самых поразительно нечитабельных романов, когда-либо написанных» — и это у них звучит как комплимент.
Краткий период успеха и редакторский журнал
В середине 1930-х годов Килер пережил нечто похожее на популярность. «Ночи Синг-Синга» (1933) были довольно вольно экранизированы — получился малобюджетный фильм категории «Б». «Таинственный господин Вонг» (1935) дождался экранизации со звездой первой величины: главную роль сыграл Бела Лугоши, к тому времени уже прославившийся «Дракулой». Оба фильма к тексту оригинала имели примерно такое же отношение, как рецензия Пензлера к академической похвале, — то есть никакого.
Параллельно Килер редактировал журнал Ten Story Book — популярное пульп-издание с короткими рассказами и фотографиями полуобнажённых молодых женщин. Редакторское положение он использовал без лишней скромности: пробелы между чужими рассказами заполнял рекламой собственных книг. Иллюстрации делала его жена. Семейный подряд работал без перебоев.
Жена — Хэзел Гудвин, на которой он женился в 1919 году, — была, судя по всему, человеком редкого терпения. Она не только рисовала иллюстрации к его журналу, но и перепечатывала рукописи, вела переписку с издателями и вообще обеспечивала существование литературной фабрики, которую Килер называл своим творчеством. После её смерти в 1960 году он прожил ещё семь лет и успел написать ещё несколько книг, ни одна из которых не была опубликована при его жизни.
Закат, испанский язык и неостановимая машина
К началу 1940-х годов терпение издателей было исчерпано. Первоначально Килера выпускало американское издательство Dutton — оно отказалось от него одним из первых. Следующие издатели держались меньше. Когда англоязычный рынок окончательно закрылся для него, Килер переключился на Испанию и Португалию: его книги начали выходить в испанском и португальском переводах. Когда иссякли и эти возможности, он продолжил писать в стол.
The New York Times, осмыслив его случай, сформулировала диагноз с хирургической точностью: «Мы приходим к неизбежному выводу, что господин Килер пишет свои своеобразные романы исключительно ради удовлетворения собственного необузданного творческого порыва». Это был не комплимент. Килер воспринял это как комплимент.
Он умер во сне 22 января 1967 года. На момент смерти у него оставалось около дюжины незаконченных рукописей. По имеющимся данным, он был совершенно уверен, что читатели ещё придут — надо только подождать.
Реабилитация, которую он предсказал
Он оказался прав, хотя и не совсем в том смысле, в каком рассчитывал. Читатели пришли — но не за тем, чтобы учиться у него мастерству детективного жанра.
Сегодня существует Harry Keeler Society — «Общество Гарри Килера», регулярно выпускающее бюллетень для поклонников. Небольшое американское издательство Ramble House методично переиздаёт его полное собрание сочинений, включая книги, не опубликованные при его жизни. В интернете существуют несколько ресурсов, посвящённых его творчеству, где участники с нескрываемым удовольствием пересказывают очередной сюжетный поворот — примерно так, как рассказывают анекдот: важна не мораль, а конструкция абсурда.
Это особый вид посмертной славы, который трудно назвать реабилитацией в полном смысле слова. Килера не включили в учебники как мастера жанра. Его не цитируют на лекциях по технике детектива как положительный пример. Его любят так, как любят аттракцион: за то, что это невозможно, но при этом существует. За то, что кто-то написал семьдесят романов, ни разу не усомнившись в правильности выбранного пути.
В американской литературной традиции для такого явления есть устойчивое понятие — «so bad it's good»: настолько плохо, что хорошо. Применительно к литературе это редкость. Большинство плохих книг просто скучны. Килер скучным не был никогда — это единственное, в чём его критики вынуждены признать его достоинство.
Несколько слов о природе явления
Килер — не единственный пример графомана, пережившего собственную репутацию и дождавшегося культового статуса. Но он, пожалуй, наиболее чистый случай. Его не интересовала реакция читателя. Его не смущало отсутствие издателей. Его не останавливало то, что критики, у которых было достаточно времени подумать, выбирали между его романами и иранской тюрьмой.
Он писал, потому что писал. Это не подвиг и не патология — это просто факт, описанный The New York Times с точностью, которой сам Килер в своей прозе никогда не достигал: «необузданный творческий порыв». Семьдесят романов. Дюжина незаконченных рукописей. Ни единого момента публичного сомнения.
Среди литераторов XX века такая степень уверенности в собственной правоте встречается нечасто. Обычно её называют манией величия. Иногда — гениальностью. Разница между этими двумя диагнозами определяется посмертно, и процесс этот, как показывает пример Килера, занимает несколько десятилетий и требует специального общества с бюллетенем.
Судить его книги по законам детективного жанра — примерно то же самое, что судить кривое дерево по законам геометрии. Оно растёт не так. Но оно растёт.
Что осталось
Имена: Криоркан Малквини, Скреамо-Клоун, Сциентифико Гринлимб, прокурор Фоксхарт Кьюбичек. Душитель-Карлик в вертолёте. Китаец на тележке с роликовыми коньками, описанный через «необычайно великодушные колёса». Наполеон Бонапарт как злодей на последней странице 448-страничного романа. Женщина, у которой во время паровой ванны пропало туловище.
И ещё — человек, который всё это написал, спал и умер в полной уверенности, что поступил правильно.
Общество его имени до сих пор выпускает бюллетень. Это выходит раз в два месяца. Тираж — небольшой, но постоянный. Новые члены приходят.
Килер был бы доволен.