— Марина, я решила так, в пятницу после работы Костя заезжает за мной на Пролетарскую, грузим два мешка семенной картошки, рассаду и едем на дачу. В субботу в семь утра начинаем копать, пока солнце не печет.
Я переложила телефон к другому уху, выключила воду в раковине и не спеша вытерла руки полотенцем.
— Надежда Егоровна, Костя, если хочет, пусть едет и копает. А я не поеду на дачу. И на посадку в этом году тоже не ждите.
В трубке повисла звенящая тишина. Даже фоновый шум телевизора на той стороне как будто стал тише.
— Не поняла, как это — не поедешь? — голос свекрови дрогнул, собираясь перейти в привычные командные ноты. — А кто будет сажать? Мы с Оленькой вдвоем этот пласт не поднимем, у нее спина слабая, ты же знаешь. Я вообще-то на вас рассчитывала!
— Оля теперь полноправная хозяйка дачи, — спокойно напомнила я. — Ей и решать, кто и как будет сажать. Я больше на чужом участке батрачить не планирую.
Свекровь шумно втянула воздух.
— Вот уже как заговорила! Чужой участок? А как огурчики мои хрумкать зимой, так не чужой был? Всё понятно с тобой, Марина. Очень жаль, что ты такая... расчетливая.
Она бросила трубку. Короткие гудки ударили по ушам, но внутри, к моему собственному удивлению, ничего не оборвалось. Я просто положила мобильник на стол и стала доставать из холодильника курицу на ужин.
Моему браку с Костей двенадцать лет. Все эти двенадцать лет, начиная с первых майских праздников и заканчивая октябрьскими заморозками, мы проводили на даче Надежды Егоровны в садовом товариществе «Спарта». Сначала ездили на электричке, потом купили в кредит «Логан» и стали возить туда всё: от навоза и досок до рассады перцев, которую свекровь выращивала на подоконниках в промышленных масштабах.
Мы меняли там шифер на крыше бани, скидывались на новый забор из профнастила — отдали тогда почти сорок тысяч из наших отпускных. Я каждую весну стояла буквой «зю» над грядками, полола клубнику, таскала лейки с теплой водой из бочки. Костя косил траву, рубил дрова, чинил вечно ломающийся насос.
Сестра Кости, Оля, младше его на восемь лет. На дачу она тоже приезжала, но в основном часам к двум дня в субботу. Привозила с собой маринованное мясо, бутылку вина, стелила плед под яблоней и включала музыку на телефоне.
— Ой, ребят, вы такие молодцы, — кричала она нам с Костей, пока мы с красными лицами окучивали картошку. — А я вот вообще не огородный человек. Земля — это не моё. Мам, ну скажи, зачем столько сажать?
Свекровь на нее никогда не ругалась. Только вздыхала и говорила: «Оленька у нас творческая, пусть отдыхает, она на работе устает». Оля работала администратором в салоне красоты с графиком два через два. Я работала бухгалтером на пятидневке, а Костя — на складе автозапчастей, но мы, видимо, уставали как-то неправильно.
Всё изменилось в феврале этого года.
Мы сидели у Надежды Егоровны в гостях, праздновали Масленицу. На столе горка блинов, икра, сметана. И тут свекровь торжественно достает из серванта пухлую папку с документами.
— Дети, — сказала она с легким пафосом. — Я тут подумала о будущем. Жизнь сейчас непредсказуемая. У вас, Костя и Марина, всё стабильно. Ипотеку вы платите, квартира хоть и в залоге, но своя будет. А у Оленьки ни кола ни двора, мужа нет. В общем, я оформила дарственную. Дачу переписала на Олю. Теперь это ее собственность.
Костя тогда замер с куском блина на вилке. Я посмотрела на Олю — та сияла, прижимая папку к груди.
— Мам, ну ты чего, зачем так рано... — пробормотал Костя.
— Чтобы потом не ругались! — отрезала свекровь. — Всё по справедливости. Вам квартира, ей дача. Вы же всё равно туда ездите, никто вас не гонит. Будем как раньше дружно сажать, отдыхать. Просто по бумагам Оля хозяйка.
Я в тот вечер ничего не сказала. Помыла посуду, мы попрощались и уехали домой. В машине Костя пытался оправдать мать.
— Марин, ну мама по-своему права. Ольге правда тяжелее. Да и какая разница, на ком бумаги? Дача-то всё равно в семье осталась.
— Разница простая, Костя, — ответила я, глядя на мелькающие фонари за окном. — Квартира, которую мама назвала «вашей», куплена нами. Мы за нее платим банку тридцать восемь тысяч каждый месяц из своей зарплаты. А дачу, в которую мы двенадцать лет вкладывали деньги, силы и здоровье, просто подарили Оле. Я не против. Это мамино имущество. Но батрачить на чужой собственности я больше не буду.
Костя тогда решил, что я просто обиделась и к маю остыну.
Не остыла.
Вечером, после моего телефонного разговора со свекровью, Костя пришел с работы. Увидел мое спокойное лицо, поужинал и только потом спросил:
— Мама звонила. Плакала. Сказала, что ты отказалась ехать на выходные.
— Отказалась, — кивнула я, наливая чай. — Кость, я предупреждала еще в феврале. Я не поеду сажать картошку на даче твоей сестры.
— Но мама же просит! Она там одна не справится.
— У нее есть дочь-землевладелица. Пусть Оля берет лопату и копает. Или нанимает трактор. В прошлом году в соседнем селе вспашка стоила три с половиной тысячи. Для владелицы шести соток это не такие уж большие деньги.
Костя потер переносицу.
— Ты же знаешь Ольгу. Она палец о палец не ударит. Мама сама полезет с лопатой, потом сляжет с давлением, а мы будем виноваты. Марин, ну ради мамы. Один выходной потерпеть. Мы же быстро, я мотоблок у соседа попрошу.
— Костя, нет.
Я сказала это тихо, но так, что он больше не спорил.
На следующий день начались атаки в мессенджере. Свекровь создала группу «Посадка 2024», добавила туда меня, Костю и Олю.
Надежда Егоровна: «Костя, ты мотоблок договорился взять? Я купила селитру, 800 рублей отдала. Оля, ты мангал купила новый?»
Оля: «Купила) Марин, а вы во сколько в субботу приедете? Надо бы в домике полы помыть после зимы, а то я не успею и с мясом, и с уборкой».
Я смотрела на экран телефона и чувствовала, как внутри всё каменеет. Двенадцать лет я мыла эти полы, выметала дохлых мух по весне, отстирывала занавески.
Я набрала ответ: «Оля, я на дачу не приеду. Ни в эти выходные, ни в следующие. У меня другие планы. Удачной посадки».
И вышла из группы.
Через две минуты зазвонил телефон. Оля.
— Слушай, ты чего цирк устраиваешь? — без приветствия начала золовка. — Мама там валокордин пьет. Тебе сложно на день приехать помочь? Мы же семья!
— Оль, — я присела на пуфик в коридоре, поправляя сбившуюся стельку в кроссовке. — Дача твоя? Твоя. Тебе мама её подарила, чтобы у тебя был свой угол. Вот и занимайся своим углом. А то как документы оформлять, ты единоличная хозяйка, а как картошку сажать и полы мыть, так сразу мы семья?
— Да сдалась мне эта картошка! Это маме надо! — закричала в трубку Оля.
— Вот с мамой и решайте. Ты взрослая девочка, тебе тридцать лет. Можешь сказать маме «нет» и не сажать. А если не можешь — бери тряпку и лопату. Всё, Оль, мне пора бежать.
Я сбросила вызов и не стала ничего объяснять.
В субботу утром Костя уехал один. Он долго собирался в коридоре, гремел ключами, тяжело вздыхал, явно надеясь, что я вскочу, натяну старые джинсы и скажу: «Ладно, поехали».
Но я лежала в кровати, укрывшись тёплым одеялом, и смотрела, как солнечные лучи пробиваются сквозь шторы.
Когда хлопнула входная дверь, я потянулась. Часы показывали восемь утра. Обычно в это время я уже стояла на остановке с рассадой или тряслась в машине по колдобинам грунтовки.
Я встала, не спеша сварила себе кофе в турке. Включила музыку. Закинула стирку. В одиннадцать часов вышла на улицу, дошла до любимой пекарни за углом, купила два эклера с заварным кремом за 450 рублей — просто так, потому что захотелось. Погуляла в парке. Зашла в торговый центр и полтора часа мерила летние платья, никуда не торопясь.
У меня не болела поясница. У меня не ныли плечи от тяжёлых вёдер. Мои ногти были чистыми, без въевшейся чёрной земли. Это был лучший майский выходной за последние десять лет.
Костя вернулся в воскресенье вечером. Лицо обгорело, руки в ссадинах, джинсы покрыты серым слоем пыли. Он молча разулся, повесил куртку на крючок и пошёл в ванную.
Я наложила ему макарон с котлетами. Он вышел из душа, сел за стол и начал есть так жадно, будто не ел двое суток.
— Ну как? — спокойно спросила я, наливая ему чай. — Посадили?
Костя мрачно посмотрел на меня.
— Посадили. Шесть соток. Сосед мотоблок не дал, сказал, самому нужен. Пришлось копать вручную. Я думал, сдохну там на этой даче.
— А Оля?
Костя криво усмехнулся.
— А что Оля? Оля заявилась в субботу к часу дня со своим новым ухажёром. Привезли шашлык. Ухажёр попытался полчаса покопать, потом сказал, что у него спину защемило. Они пожарили мясо, поели, Оля пофоткалась у цветника и в шесть вечера они уехали. Сказали, у них бронь в ресторане.
Я молчала.
— А мы с мамой ковырялись до темноты, — Костя отодвинул тарелку. — Мама плакала. Говорила, что ты нас предала. А сегодня утром у неё спину схватило так, что я ей уколы колол. Полы она мыла сама, стоя на коленках. Я психовал, орал, чтобы бросила всё к чёртовой матери. Но ты же знаешь маму. «Как это, дача и без картошки».
— И что ты теперь думаешь? — спросила я, забирая пустую тарелку.
— Думаю, что в следующие выходные я туда не поеду, — глухо сказал муж. — У меня поясница отваливается. Пусть Олька сама со своими сотками разбирается. Ты была права. Одно дело семье помогать, а другое — когда на тебе ездят, пока хозяйка шашлыки жрёт.
Прошёл месяц. Наступил июнь.
Свекровь звонила Косте каждую неделю. Сначала жаловалась на спину, потом на то, что сорняки попёрли так, что грядок не видно.
— Оля трубку не берёт, говорит, у неё на работе завал, — доносился из динамика обиженный голос Надежды Егоровны. — Костя, приехали бы с Мариной, пропололи. Зарастёт же всё!
— Мам, мы заняты, — отвечал Костя, сидя на диване. — Вызывай Олю. Это её дача.
Свекровь обижалась, бросала трубку, потом звонила снова. Ко мне она больше не обращалась, только демонстративно передавала через Костю:
— Скажи жене, что огурцов в этом году не будет, раз она такая принципиальная.
Я на эти выпады даже не реагировала.
Вчера мы гуляли с Костей по рынку выходного дня. Я подошла к палатке с овощами, выбрала два килограмма отборной молодой картошки с тонкой, полупрозрачной шкуркой. Отдала двести рублей. Купила пучок свежего укропа и пупырчатые огурцы.
Вечером я отварила эту картошку, кинула туда хороший кусок сливочного масла, посыпала укропом. Мы сидели на нашей небольшой кухне, ели горячую, рассыпчатую картошку с селёдкой. Было вкусно и спокойно. И спина у меня совершенно не болела.
Отношения со свекровью покрылись тонким льдом вежливого отчуждения, но впервые за долгие годы я чувствовала, что ничего никому не должна.