Летом 1937-го из квартиры на Милютинском переулке выводили женщину с чемоданом. За руку она держала восьмилетнего мальчика, рядом ковыляла пожилая мать.
Ещё три месяца назад в этих комнатах принимали наркомов, а перед подъездом стоял автомобиль с личным шофёром. Теперь вместо автомобиля у подъезда ждал «воронок». Женщину звали Ида Авербах, её мужем был Генрих Ягода, человек, которого боялась вся страна.
А ведь совсем недавно в квартире по Милютинскому переулку, дом 9, жизнь была устроена на совершенно иной лад...
Когда в марте того же тридцать седьмого чекисты проводили обыск у арестованного наркома, они описывали изъятое целую неделю, с 28 марта по 5 апреля. Опись вышла на несколько страниц.
Чего там только не было!
1229 бутылок заграничного вина (коллекционное, урожая 1897, 1900 и 1902 годов), 19 револьверов, 12 охотничьих ружей, 9 заграничных фотоаппаратов, антикварной посуды на тысячу с лишним предметов, и это не считая дачи в Озёрках, кремлёвских кладовых и кабинета в Наркомсвязи (куда Ягоду перевели незадолго до ареста).
Среди конфискованного значились и 57 дамских шёлковых блузок, и 70 дамских шёлковых трико заграничного производства.
Кому предназначался этот гардероб, супруге или кому-то ещё, вопрос остаётся открытым. Но к «кому-то ещё» мы вернёмся чуть позже.
Пока же поговорим об Иде.
Саратов, 1905 год. В зажиточном купеческом доме на свет появилась девочка по имени Ида. Отец её, Леонид Исаакович Авербах, гонял пароходы по Волге и имел в городе солидный вес. Мать, Софья Михайловна, доводилась родной сестрой Якову Свердлову, который через двенадцать лет возглавит ВЦИК.
Брат Иды, Леопольд, вырос и стал заметным литературным критиком (та же участь постигнет его в 1937-м, на десять месяцев раньше сестры).
Семья, прямо скажу, была с размахом. Вот в этот клан и вошёл будущий нарком Ягода.
Кстати, историки Тумшис и Папчинский в книге «Большая чистка. НКВД против ЧК» ехидно подметили, что если верить ранним источникам, Ида стала женой Ягоды аж в 1914 году, то бишь в девятилетнем возрасте. Скорее уж свадьбу справили где-то в начале двадцатых, когда невесте исполнилось хотя бы шестнадцать.
Как бы то ни было, брак оказался полезным обоим. Ягода породнился с кланом Свердловых и получил выход в самые высокие круги партийной номенклатуры. Ида же при содействии мужа поднялась до поста помощника прокурора Москвы.
В 1936 году она выпустила книгу «От преступления к труду». Предисловие к ней написал сам прокурор СССР Вышинский. Книга воспевала лагерную систему, восхваляла «перековку» заключённых на «гигантских объектах, поражающих воображение своей грандиозностью».
Александр Солженицын позже упоминал её в «Архипелаге ГУЛАГ» и предполагал, что Ида Авербах собиралась защитить диссертацию об «изменении сознания в лагерных условиях».
По свидетельствам современников, именно Ида предложила уменьшать пайку тем заключённым, которые не выполняли суточную норму.
Через год она сама окажется по ту сторону лагерной проволоки.
Но до этого было ещё далеко. Пока же, в начале тридцатых, семья жила на широкую ногу.
11 мая 1929 года у них родился сын Генрих, которого дома звали Гариком. Мальчик рос в окружении нянек, шофёров и охраны. Отец назвал его в честь себя, и был уверен, что сын пойдет по его стопам.
Вот тут-то и стоит вернуться к тем дамским блузкам из акта обыска.
Дело в том, что у наркома Ягоды была страсть, которая, возможно, погубила его семью быстрее, чем сталинская машина.
Его мучила любовь к Надежде Пешковой, невестке Максима Горького. Все звали её «Тимоша». Она была красавица, которой увлекались и маршал Тухачевский, и писатель Алексей Толстой.
На процессе 1938 года Ягоде вменили причастность к к тому, что муж Тимоши, Максим Пешков, не вернулся из больницы. Нарком признал вину и заявил, что действовал «из личных соображений», из влюблённости. Он подарил ей дачу в Жуковке за 135 тысяч рублей, взятых из секретного фонда НКВД, возил за границу за казённый счёт...
А жена Ида? Ида, судя по всему, обо всём знала. Но молчала.
Теперь перенесёмся в тюремную камеру.
Весна 1938-го, Ягода ждёт приговора. К нему подсадили (чекисты знали своё дело) драматурга Владимира Киршона. Задача Киршона была проста, разговорить бывшего наркома, выведать, что скажет. По словам Киршона, Ягода умолял его.
«Я хотел расспросить вас об Иде, Тимоше, ребёнке, родных...» - говорил он торопливо, запинаясь. - «Если б я увиделся с Идой, сказал бы несколько слов насчёт сынка, я бы на процессе чувствовал себя иначе, всё перенёс бы легче...»
Свидания ему не дали. Ягода понимал, что его обманывают обещаниями. 15 марта 1938 года приговор привели в исполнение на полигоне «Коммунарка», бывшей его собственной даче.
По свидетельству следователя Лернера, даже в последние часы Ягоду не оставили в покое. Его вывели последним из осуждённых.
А что же Ида?
Девятого июня 1937 года за ней пришли. Вчерашнего помощника прокурора столицы вместе с матерью и восьмилетним Гариком посадили в вагон и отправили в Оренбург в ссылку на пять лет.
Казалось бы, пережить можно, но маховик уже раскручивался, и кто-то наверху решил, что ссылка для жены Ягоды слишком мягко.
Не прошло и трёх недель, как наказание ужесточили до пяти лет лагерей, а ещё через десять дней, 5 июля, ужесточили снова, до восьми лет в Темниковском лагере (Мордовия).
Три пересмотра за месяц, каждое раз хуже предыдущего!
Развязка наступила в июне 1938-го. Через три месяца после того, как не стало Ягоды, та же участь постигла его вдову.
Приговор вынесли «в особом порядке» без суда и без адвоката.
16 июня 1938 года приговор Иде Авербах привели в исполнение на полигоне «Коммунарка».
Мать Иды, Софью Михайловну, сослали в степной посёлок Акбулак (сестра Свердлова, между прочим, заведовала там детской консультацией). В апреле 1938-го взяли и её. Дали восемь лет и отправили в Томский лагерь для жён «изменников», потом пересыльный этап на Колыму...
А Гарик остался один.
Восьмилетний мальчик оказался в детском доме Бугуруслана Оренбургской области. Из всех родных у него осталась только бабушка, оставшаяся где-то в лагерях. Ей он и написал письмо, которое потом обнаружили в архивах.
Журналист Рахиль Зеликсон приводит его в статье «Помощник аптекаря» (журнал «Невероятные евреи», 2010):
«Дорогая бабушка, миленькая бабушка! Опять я не умер. Это не в тот раз, про который я тебе уже писал. Я умираю много раз. Ты у меня осталась одна на свете, и я у тебя один. Твой внук».
Получила ли Софья Михайловна это письмо, мы не знаем.
Году в сороковом двое работников бугурусланского детдома совершили поступок, за который сами могли попасть под статью. Директор, Ксения Прокофьевна Позднякова, и завуч, Нелли Филатовна Хатунцева, решили, что ребёнок с фамилией Ягода в детском доме, это всё равно что мишень на стрельбище.
Они предложили мальчику записаться по матери. Вместо Ягоды он стал Генрихом Генриховичем Авербахом.
Как позже писал историк Владимир Некрасов, лично встречавшийся с Генрихом Генриховичем, тот вспоминал обеих женщин «с большой теплотой». Они рисковали, между прочим, и рисковали серьёзно!
Мальчик вырос и пять лет носил чужую фамилию без происшествий, а потом, в 1945 году, шестнадцатилетний юноша решил поступать в Куйбышевский железнодорожный техникум. В анкете, в графе «отец», он мог написать что угодно. Мог поставить прочерк, мог сочинить легенду, а он написал правду.
Отец, Генрих Григорьевич Ягода, бывший нарком внутренних дел.
Зачем? Чего он хотел? Может, устал прятаться. Может, в шестнадцать лет совесть не позволяла отрекаться от отца, каким бы тот ни был. Как только разобрались, чей сын учится в техникуме, его немедленно исключили.
С этого момента за Генрихом-младшим начали следить. В 1949 году Особое совещание при МГБ СССР осудило его на пять лет по 58-й статье. Ему было двадцать лет.
Из лагеря Генрих Авербах вышел по амнистии в 1953 году, после марта 1953-го. Реабилитировали его в 1960-м.
А дальше, читатель, начинается совсем другая история. Генрих Генрихович осел в Ангарске, под Иркутском. Устроился инженером в НИИ Химмаш, играл на трубе в заводском оркестре и, по воспоминаниям знакомых, был лучшим трубачом. Женился, родились двое детей, Виктор и Виктория, получил от государства двухкомнатную квартиру.
«У нас была очень дружная семья», - рассказывала дочь Виктория Генриховна корреспонденту ангарской газеты. - «Отец везде со мной ходил, в кинотеатр, на детские мероприятия, привозил из командировок замысловатые игрушки».
Кто из соседей по лестничной клетке мог заподозрить, что этот спокойный мужчина с чертёжным тубусом под мышкой сын всесильного наркома? Никто.
Генрих Генрихович молчал о прошлом так же крепко, как его мать когда-то молчала о романе мужа.
Когда историк Владимир Некрасов, первым взявшийся писать о Ягоде-старшем, разыскал его сына и лично с ним беседовал, Генрих Генрихович рассказал о себе, но своих ангарских детей даже не упомянул. Почему?
«Чтобы отвести от них беду», - объяснял он позже.
Дочь Виктория до сих пор помнит отцовские слова:
«Вика, стоит тебе хоть раз обмануть человека, тебе никто больше не будет верить».
Жизнь шла дальше. Первый брак распался, появился второй, В этом браке родился сын Станислав. Семья перебралась в Северодонецк, на Луганщину.
«Папа приходил домой усталый, с красными глазами», - рассказывала Виктория корреспонденту ангарской газеты. - «Корпел над чертежами какой-то машины для переработки глины. Просил меня не убираться на его столе, там, говорил, художественный беспорядок, в котором он один разбирается».
Из Северодонецка семья перебралась в Гусь-Хрустальный, поближе к Москве, а после распада Союза, когда здоровье стало сдавать, Генрих Генрихович с женой уехал в Израиль. Сын наркома Ягоды скончался 28 июля 2003 года в городе Ашдоде. Ему было семьдесят четыре года.
Отца приговорили к высшей мере в 1938-м и не реабилитировали до сих пор. Мать постигла та же участь тремя месяцами позже, реабилитировали её лишь в 1990-м.
Бабушка осталась на Колыме.
Пятнадцать ближайших родственников наркома не вернулись из тюрем, лагерей и ссылки.
А мальчик, мальчик из того самого письма бабушке, выжил. Вырастил троих детей, играл на трубе и до последнего дня носил не отцовскую фамилию.