Михалыч не говорил «спасибо» после еды. Ни разу за сорок лет. Валентина сначала обижалась, потом привыкла, потом перестала замечать. А когда заметила снова — заплакала.
Утром она варила кашу — он ел молча, вставал, уходил на работу. В обед, если был дома, — суп, второе, хлеб. Вечером — что осталось или что успела. Он ел. Молчал. Вставал.
Тарелку всегда забирал в мойку сам.
Она этого не замечала.
Дочь Света однажды сказала — лет в двадцать, за тем же столом:
— Пап, ну хоть «спасибо» скажи маме.
Михалыч посмотрел на неё. Потом на Валентину. Встал, взял тарелку, пошёл к мойке.
— Пап, — сказала Света.
— Ешь, — сказал он.
Валентина вытерла стол.
Сорок лет они думали о своём одновременно — она у плиты, он с газетой.
Однажды она сварила суп без соли — забыла. Он съел молча. Она ждала. Он встал, взял тарелку, пошёл к мойке.
Она досолила себе.
В феврале Михалыч попал в больницу. Давление — врачи сказали «понаблюдаем», он лежал и злился. Больничную еду не ел — «помои», говорил, отодвигал.
Валентина варила дома и везла в судках каждый день.
Палата была на четверых. Михалыч лежал у окна.
В первый раз, когда она вошла, сосед с забинтованной рукой посмотрел с интересом.
— О, — сказал он. — Это и есть борщ?
— Николай, — представился он. — Ваш Михалыч нас тут замучил. Каждый день — борщ, котлеты, пироги. Мы уже слюной изошли все.
Валентина посмотрела на мужа. Михалыч смотрел в окно.
— Не преувеличивай, — буркнул он.
Уши у него были красные.
Она поставила судки на тумбочку. Достала суп, хлеб в пакете. Михалыч взял ложку, не глядя на неё.
— Горячее?
— Грела перед выходом.
— Угу.
Он ел. За окном шёл снег — мелкий, тихий.
Когда доел, взял тарелку — поставил на край тумбочки, туда, куда она складывала грязное.
Она взяла тарелку — и посмотрела на неё.
Сорок лет. Каждый раз — сам.
В коридоре она остановилась у окна.
Ночью, года три назад, она не спала — лежала и слышала, как Михалыч ходит по кухне. Тихо, чтобы не разбудить. Налил воды, постоял, ушёл обратно. Она тогда подумала — не спится старому.
Может, он тогда выходил проверить — закрыта ли форточка.
Она не знала.
Николай догнал её у лифта.
— Вы не обижайтесь, что я так. Он говорит: «Жена вчера борщ сварила». И замолчит. Мы поняли.
Лифт открылся. Она вошла.
Дома поставила пустые судки в раковину.
Света позвонила вечером — как папа?
— Нормально. Ест.
— Ну и хорошо. Мам, ты сама-то как?
— Нормально.
Она не стала объяснять.
Михалыча выписали через десять дней. Приехал, лёг на диван.
Валентина сварила борщ. Позвала.
Он сел. Поел. Встал. Взял тарелку — и пошёл к мойке.
Она смотрела на его спину.
Он поставил тарелку, повернулся, увидел её взгляд.
— Чего? — сказал он.
— Ничего, — сказала она.
Он вышел.
Она взяла его тарелку и вымыла. Медленно, под тёплой водой.
Он сорок лет мыл за собой тарелку. Она сорок лет этого не видела.
P.S. Если история отозвалась — подпишитесь. Новые рассказы выходят регулярно.