Утром, проснувшись пораньше, Гриша первым делом подумал, что всё это ему приснилось. Яркий, дикий, совершенно невероятный сон. Он даже выдохнул с облегчением и потянулся за телефоном , проверить утренние новости, как вдруг взгляд упал на тумбочку.
Рядом с будильником лежал пропуск.
Холодный, весомый, с его улыбающейся фотографией и загадочным логотипом, который при дневном свете казался ещё более нереальным.
Гриша замер. Потом осторожно, двумя пальцами, взял его, будто боялся, что пластик зашипит или укусит. Не зашипел. Не укусил. Просто лежал в ладони, доказывая, что вчерашний день был не бредом перегретого воображения, а суровой реальностью.
— Ну, допустим, — сказал он пустой комнате. Голос прозвучал сипло. — Допустим, я не сошёл с ума. И что мне с этим делать?
Ответа не последовало.
Наспех позавтракав, стоя у окна и глядя на привычные панельные дворы, где бабушки уже выгуливали собак, а мужики из соседнего дома традиционно пили пиво на лавочке, Гриша облачился в свой единственный и самый лучший костюм. Тот самый, который пах нафталином и надеждами с прошлых собеседований. Пиджачок чуть жал в плечах, брюки, кажется, за время хранения успели слегка полинять, но выбора не было. Галстук Гриша завязал с третьей попытки , пальцы предательски дрожали, а узел норовил уползти куда-то под ухо.
Собрав необходимые вещи — блокнот, ручку и магические очки (он теперь даже мысленно называл их именно так), Гриша решительно вышел из дома. Поехал на метро, на всякий случай, чтобы не попасть в пробку и не опоздать в свой первый рабочий день в самом странном месте на свете.
В вагоне он поймал на себе пару взглядов. Обычных, равнодушных, московских. Люди смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. И это было успокаивающе. Хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.
Благополучно добравшись до сияющего небоскрёба, Гриша влился в бурный поток людей, спешивших к турникетам. Все они выглядели удивительно нормально: деловые, сосредоточенные, с привычной утренней усталостью в глазах. Кто-то пил кофе из стаканчика, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то устало прикрывал глаза .
На фоне этой обыденности собственная история казалась Грише ещё более нелепой.
Возле ворот его окликнули:
— Григорий?
Он обернулся. К нему подходил улыбчивый чернявый парень, на вид немногим старше. Тёмные волосы, задорно блестящие глаза, лёгкая, по-южному яркая улыбка. От него буквально веяло солнцем и какой-то беззаботной энергией.
— Привет, — парень протянул руку, и рукопожатие оказалось крепким, уверенным, без дурацкой манеры сжимать пальцы в кашу. — Нарэк, твой коллега из отдела адаптации. Соломон Давидович приказал встретить и сопроводить. Чтобы ты не заплутал в наших хитросплетениях.
— Я бы, наверное, и сам дошёл, — немного смутился Гриша, чувствуя, как под мышкой предательски потеет рубашка.
— Не парься, — Нарэк легко взмахнул рукой, словно отмахиваясь от пустяков. — Новеньких всегда провожают первые несколько дней. Пока шок не пройдёт. — Он окинул Гришу быстрым, но цепким взглядом и усмехнулся. — Я сам точно таким же зелёным, вытаращившим глаза привидением четыре года назад был. Думал, меня разыгрывают, что все эти лешие, русалки и прочая братия — это корпоратив такой затянувшийся. — Он хохотнул. — Ты главное рядом со мной держись и на кнопку «Паноптикум» в лифте не нажимай.
— А что там? — насторожился Гриша.
— Шутка, — подмигнул Нарэк и шагнул вперёд, увлекая Гришу за собой в человеческий поток. — Пошли, а то опоздаем. Соломон Давидович опозданий не любит. Говорит, что пунктуальность — это единственное, что отличает цивилизованного человека от разбушевавшейся нежити.
С замиранием сердца Гриша пересёк порог. Всё внутри сжалось в тугой комок. Он всё ещё не мог поверить, что это его первый рабочий день в, без сомнения, самой крутой и самой секретной компании страны.
Охранник Семён, тот самый гранитный утёс в форме, узнал его, кивнул с едва заметной, но одобрительной улыбкой. По меркам Семёна это, видимо, был высший пилотаж проявления дружелюбия.
— Пришёл, значит. Не сбежал. Молодец.
— Доброе утро, — выдавил Гриша, чувствуя себя первоклассником перед строгим директором.
В просторном, отделанном мрамором холле оказалось не один, а целых четыре лифта. Нарэк, как опытный проводник, скользнул к самому свободному. Гриша поспешил за ним, чувствуя себя перелётной птицей, примкнувшей к стае.
— Сейчас у нас планерка, — сообщил Нарэк, когда двери лифта плавно сомкнулись. — Она всегда по пятницам и понедельникам. Познакомишься как раз со всеми, ну или почти со всеми нашими. Некоторые на выездной работе, в командировках… — он добавил загадочно, и в его голосе послышалась та же интонация, с какой обычно говорят «в командировке в Антарктиде» или «на месяц в космосе».
Гриша с облегчением отметил, что в лифте не было ни намёка на брюзжащего домового. Зато люди, ехавшие вместе с ними, украдкой, но с нескрываемым интересом разглядывали нового сотрудника. Их взгляды были разными: кто-то смотрел с простым любопытством, кто-то с одобрением, а в паре глаз ему почудилось что-то вроде старой, затаённой жалости.
«За что жалеют? — подумал Гриша. — Во что я вляпался? »
Он поправил галстук, который внезапно начал душить, и уставился на мигающие цифры над дверью, чувствуя, как сердце отстукивает ритм, похожий на барабанную дробь перед выходом на сцену. А сцена его новой жизни уже ждала.
***
Планерка проходила в том самом учебном классе, что напоминал гибрид библиотеки алхимика и кают-компании звездолёта. По подсчётам Гриши, на стульях, стоящих между стеллажами с фолиантами «МКБ-10 для Неупокоенных» и «Арт-терапия для Троллей», собралось человек двенадцать.
Компания подобралась пёстрая: здесь были и седовласые мужчины с мудрыми, усталыми глазами, и женщины, чей взгляд, казалось, видел сквозь время, и пара человек, чья национальная принадлежность угадывалась лишь по чертам лица. Одна женщина на заднем ряду вязала что-то длинное и явно шерстяное, не поднимая головы. Рядом с ней дремал пожилой мужчина с бородой, в которую, кажется, был вплетён серебряный колокольчик — при каждом вздохе тот тихо позвякивал.
Самыми молодыми, без сомнения, были Гриша и беззаботный Нарэк.
Соломон Давидович стоял у массивной доски, испещрённой руническими символами и обычными маркерными пометками. Судя по разводам, руны иногда пытались сбежать со своего места и заползали на соседние секции.
— Светочка, — начал начальник, хмуро окинув взглядом полупустой класс. Голос его звучал устало, как у человека, который уже раз сто объяснял одно и то же и ещё сто раз объяснит. — Подсчитай, будь добра, сколько душ должно озарять этот зал своим присутствием в данный момент.
— Девятнадцать, Соломон Давидович, — отчеканила Светочка, даже не заглядывая в журнал. Она сидела за отдельным столиком у двери, с идеально ровной спиной и выражением лица «я всё вижу, я всё знаю, но пока молчу».
— Девятнадцать, — повторил он, и слово повисло в воздухе, словно похоронный колокол. — А сидит… десять.
В комнате повисла тишина. Густая, тягучая, как мёд, который забыли на солнце. Кто-то на заднем ряду шумно вздохнул — судя по звуку, грудная клетка у этого «кого-то» была размером с небольшой автомобиль.
— Это плохо, — продолжил Соломон Давидович. — Очень плохо. Но, будем надеяться, пока что не смертельно. Что ж, начнём.
Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на Грише и слегка кивнул.
— Во-первых, познакомьтесь с новым коллегой — Григорием Владимировичем. Надеюсь на вашу моральную поддержку начинающему специалисту.
Двенадцать пар глаз уставились на Гришу. Ладони моментально вспотели. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как галстук сжимает горло удавкой.
Взгляды были разные. Женщина с вязанием на секунду подняла голову, окинула его быстрым, но цепким взглядом, хмыкнула и снова уткнулась в спицы. Бородатый мужчина с колокольчиком приоткрыл один глаз, оценивающе сощурился и снова задремал. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с сочувствием, а одна пожилая дама с неестественно зелёными глазами даже слегка улыбнулась, но улыбка вышла такой, что Гриша внутренне поёжился.
Только теперь Гриша смог рассмотреть того, кто только что тяжело вздохнул: перед ним сидел громадный мужчина с золотистыми, будто летнее поле, усами и такими исполинскими плечами, что в дверной проём он бы точно проходил боком. Тот скрестил руки на груди и всем своим видом – от насупленных бровей до усталого покачивания ногой – явно показывал: к происходящему относится с изрядной долей недоверия.
Соломон Давидович поднялся и внёс в комнату особую атмосферу — звучало, будто он сейчас зачтёт присягу. «Наша работа — больше чем просто отчёты на столе начальства», начал он и метнул взгляд по кругу. «На каждом из нас здесь лежит задача не меньше — спасать страну. А если уж быть совсем честным, так глядишь и всё человечество сразу». (При этих словах усы огромного соседа дёрнулись в лёгкой ухмылке: ну-ну, мол.)
Гриша моргнул.
«Чего?»
— Да-да, вы не ослышались, молодой человек, — Соломон Давидович бросил взгляд в сторону скептического мужчины, и от этого взгляда у того, кажется, даже усы слегка задымились. — Для нашего нового члена команды объясняю главную суть. Остальным тоже не помешает освежить в памяти, какую ношу мы несём.
Он сделал паузу.
— Рассказываю предысторию, — продолжил Соломон Давидович, снимая очки и начиная медленно прохаживаться вдоль доски. — Нечисть… — он обвёл рукой воздух, словно собирая в ладонь невидимые сущности, — появилась не вчера. Она зародилась вместе с первым проблеском осмысления человеком себя как разумного.
— Простите, — не выдержал Гриша. Голос прозвучал сипло, пришлось откашляться. — А… можно вопрос? Когда это было? Ну, примерно?
Соломон Давидович остановился, посмотрел на него поверх очков.
— Примерно? — он хмыкнул. — Если по научным данным, то первые религиозные представления у Homo Sapiens появились около 40 тысяч лет назад. — Понимаете, Григорий, — голос Соломона Давидовича стал тише, но от этого, кажется, только весомее. — Всё началось не с религии. Всё началось с того момента, когда человек впервые осознал себя человеком. Когда он отделил себя от мира и спросил: что мне хорошо, а что мне плохо?
Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.
— Хорошо — жить. Плохо — болеть и умирать. Хорошо — когда тепло и сытно. Плохо — когда холодно и голодно. Вот так, из простейшего выбора между жизнью и смертью, и родилось то, что мы потом назвали добром и злом.
Гриша замер. Ему показалось, что в комнате стало чуть тише.
— А дальше случилось то, чего никто не планировал, — продолжил начальник. — Человеческая мысль оказалась сильнее, чем мы думали. Представление о добре и зле, о защитниках и вредителях, о свете и тьме — оно не осталось просто абстракцией. Оно… визуализировалось.
Соломон Давидович щёлкнул пальцами, и в воздухе на секунду вспыхнула крошечная искра.
— Грань между мирами иногда истончается. И в неё, как в открытую дверь, скользнули те, кто раньше просто ждал своего часа. Сущности. Бестелесные, безликие, голодные. Но вместе с ними, в те же короткие секунды, когда мироздание выдыхает, проникают и другие — крошечные, светлые частички того, кого мы потом назовём Творцом. Они оседают в людских сердцах, в мечтах о защите, в надежде на добро. И превращаются в тех, кто встаёт на стороне света. В богов-защитников. В святых. В добрых духов. Так у каждой тьмы появляется свой свет. И каждая новая религия, каждая новая вера, каждая новая сказка даёт форму не только страхам, но и надеждам. Одним — облик. Другим — имя. И все они теперь здесь, с нами.
Он посмотрел на Гришу в упор.
— Понимаете? Мы породили нечисть. Каждый раз, когда человек верил во что-то тёмное, это тёмное обретало плоть. Каждый раз, когда кто-то молился о защите, защита приходила. И так тысячелетиями.
В комнате повисла тишина. Густая, как мёд, и звенящая, как натянутая струна.
— Так что все эти лешие, русалки, домовые, — Соломон Давидович обвёл рукой пространство, — они не враги нам. Они наши… попутчики. Спутники. Дети наших же страхов и надежд. И теперь мы все в одной лодке.
Он устало улыбнулся.
— И вы, Григорий, теперь тоже в этой лодке. Добро пожаловать в реальность, которую человечество создавало тысячелетиями, само о том не подозревая.
Гриша помотал головой. Он не представлял. У него от этого числа уже голова шла кругом.
— Опять же, не буду объяснять, как так вышло, — махнул рукой Соломон Давидович, — если интересно — почитайте специальную литературу в нашей библиотеке. Ну или поинтересуйтесь у службы безопасности.
— У кого? — переспросил Гриша.
— У магов, — буднично ответил начальник. — На подземных этажах.
Гриша моргнул. Потом ещё раз.
— Магов? — переспросил он, не веря своим ушам.
— А вы думали, весь этот… зоопарк можно сдержать без магов? — Соломон Давидович возвёл глаза к потолку с таким видом, будто Гриша спросил, а правда ли рыбы плавают. — Вы вообще фэнтези хоть раз читали?
— Я… да, конечно.
— Периодически там пишут достоверные сведения, — кивнул начальник. — Даже не знаю, как они просачиваются в головы обывателям. — Он снова снял очки и устало потёр переносицу. Гриша заметил, что на переносице у него уже давно пролегла глубокая бороздка от очков — видимо, носил их не одно десятилетие.
В комнате кто-то кашлянул. Вязальщица на заднем ряду сменила клубок.
— Ну и так… — продолжил Соломон Давидович, снова начиная прохаживаться вдоль доски. — Всегда человечество уничтожало нечисть, нечисть уничтожала людей. Потом появились первые государства, потом границы у этих государств. Сначала эти границы менялись, как почерк у первоклассника. Но потом они стали крепче и практически неизменны.
Он остановился, повернулся к аудитории.
— И нечисть тоже была разделена этими границами, на которые ей поначалу было начихать. У нечисти свои территории, которые она оберегает и не даст другим разгуляться. Но потом вдруг случилась инквизиция и начала крестом и калёным железом косить её ряды. Вот тогда она на всей земле заволновалась и поняла, что людишки-то могут быть опасней её в разы.
Гриша слушал, забыв про галстук. Рубашка прилипла к спине, но он этого даже не замечал.
— В России, — голос Соломона Давидовича внезапно наполнился гордостью, — наша нечисть оказалась самой сметливой. Быстро переговорив друг с другом — по национальности, по стихийности — они первые приняли людские границы и договорились не допускать чужаков без надобности на свои земли. Поэтому Россия и преумножала свои владения .
— А они… — Гриша поднял руку, как школьник. — Нечисть, которая согласилась… она что, на границах стояла? Воевала?
— А вы как думаете? — усмехнулся Соломон Давидович. — Конечно. Были, конечно, и у нас гигантские прорывы. Это Наполеон, полукровка-маг, который взрастил численность своей нечисти. Но того быстро выгнали. А вот Гитлер… — лицо начальника помрачнело. В комнате стало ощутимо холоднее. — Гитлер собирал самую отборную падаль со всей земли. И нашей нечисти тоже много полегло вместе с людьми. Она, знаете ли, наотрез отказалась отдавать свои территории чужакам. Дралась, как зверь.
— А потом Советский Союз, — неожиданно подал голос огромный мужчина с заднего ряда. Голос у него оказался под стать внешности — низкий, рокочущий, как камнепад. — И борьба с мракобесием. Тут уж спецподразделения постарались на славу.
Соломон Давидович кивнул, поморщившись, будто от зубной боли.
— Да. И как итог — развал страны. А там, у них, заграницей, этой нечисти наплодилось видимо-невидимо, и всем нужны земли с людьми, за счёт которых она и кормится. Хорошо, умные люди вовремя схватились за голову и стали спасать наших оставшихся, возрождать убывших. Но там тоже не дураки сидят и постоянно пытаются стереть границы нашей матушки. Мы ежедневно отражаем магические атаки с той стороны, не говоря уже о горячих точках, где нечисть физически выкашивает население. Наши спецподразделения со своими бойцами-нелюдьми противостоят им ценою своих жизней.
Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Даже вязальщица перестала стучать спицами.
— Но как быть с атаками магическими? — Соломон Давидович посмотрел на Гришу, и в его взгляде читалась вся тяжесть этой войны. — Люди от них становятся агрессивными, убивают друг друга, болеют от проклятий, умирают от порчи. И опять же, наша земля всегда рожала умных людей, полукровок, да и святые помогли.
Гриша почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— Что вы на меня так смотрите? — начальник уловил его взгляд. — Святые, белые старцы, девы… конечно, и они здесь есть. Каждый на своём посту. Именно они помогли создать Кристалл — сердце нашей обороны.
Он впитывает направленную на нас магию нечисти, а силу святых и старших духов использует как щит — перерабатывает её и отражает атаки над всей страной.
Соломон Давидович говорил спокойно, почти буднично, словно речь шла не о магии, а о системе отопления.
— Конечно, трудно было их всех собрать и уговорить, но… получилось.
Он перевёл дыхание и вдруг улыбнулся — устало, но с хитринкой.
— Вот вы, Григорий, только зашли на территорию — и уже работаете.
— В смысле? — не понял Гриша. — Я же ещё ничего не делал!
— А ничего делать и не нужно, — усмехнулся начальник. — Весь этот мир держится на довольно простом принципе. Люди думают, что защищаются от нечисти. Нечисть думает, что питается людьми.
Он чуть пожал плечами.
— А на деле система работает сама. Любой человек, оказавшийся внутри, отдаёт часть своей жизненной энергии — понемногу, почти незаметно. Сущности питаются ею, перерабатывают в магическую, а Кристалл собирает эту силу и направляет на защиту.
Он на секунду помолчал и добавил почти буднично:
— Разумеется, не вся нечисть играет по правилам. Для таких у нас существуют другие меры.
— Нарэк, — кивнул Соломон Давидович. — Покажи часы.
Нарэк, до этого момента сидевший с самым беззаботным видом и что-то рисовавший в блокноте, лениво поднялся, подошёл к Грише и протянул руку. На запястье у него поблёскивали массивные часы с циферблатом, на котором вместо цифр светились какие-то символы.
— На мне за сегодняшнее утро, — будничным тоном, как будто читал прогноз погоды, произнёс он, — уже 13 проклятий, 24 порчи, 60 сглазов и 5 приворотов. Плюс одно любовное заклятье средней силы, но это, кажется, от Шурочки из бухгалтерии.
— Чего?! — Гриша отшатнулся, инстинктивно отдёргивая руку. — Это что, заразно?!
В комнате кто-то фыркнул. Вязальщица хмыкнула.
— Не бойтесь, — успокоил его Соломон Давидович. — На людях нечисть питается энергией. А порчи и всё такое, что летит в наших сотрудников, тут же вытягивается арками, которыми напичканы все коридоры и помещения, и отправляются на Кристалл. Вы даже не замечаете.
— А я? — Гриша с ужасом уставился на свои руки. — На мне тоже… висит?
— Конечно, налипло. —пожал плечами Нарэк, возвращаясь на место. — Но я же тебя под арками вёл, Всё, что на тебя успело сесть, уже улетело в Кристалл. И мои, кстати, тоже. — Он махнул рукой, поблёскивая запястьем с массивными часами. — А это,Нарэк легонько постучал по стеклу, — так, для интереса носим.
Гриша сглотнул. Ему показалось, или по коже действительно пробежал лёгкий электрический разряд?
— Опять же, — вернулся к объяснению Соломон Давидович, — нечисть нашу мы обучили, и она стала профессионалом в нефтегазодобывающей промышленности. Но как оказалось, они на дух не выносят корпоративную этику и всё, что связано со словом «корпорация».
— Поэтому на помощь им приходим мы, — закончил Соломон Давидович. — А вы, Григорий, со всеми остальными нюансами разберётесь по ходу работы. — Он развёл руками. — Благо, поле деятельности непаханое.
Он замолчал и посмотрел на Гришу с выражением «ну что, теперь ты понял, во что ввязался?».
Гриша сидел, чувствуя, как под пиджаком бешено колотится сердце, как рубашка окончательно прилипла к спине, а галстук уже не душит, а просто висит мёртвым грузом. В голове была каша из 4200 религий, магов на подземных этажах, проклятий, налипающих на прохожих, и леших, страдающих от корпоративной этики.
Гриша помолчал, переваривая услышанное. Потом тихо спросил:
— А скажите… билет отсюда есть обратный? Или это навсегда?
Соломон Давидович усмехнулся в усы:
— Молодой человек, обратные билеты всегда бывают. Но боюсь они вам не понравятся. Так что устраивайтесь. — И уже мягче добавил: — Ничего, привыкнете. Все привыкли.
Соломон Давидович взглянул на часы.
Стрелки показывали что угодно, только не время. Вместо цифр на циферблате мерцали рунические символы, и Гриша заподозрил, что прибор измеряет уровень вселенской угрозы.
Начальник раздражённо хмыкнул, почесал переносицу и перевёл взгляд на Гришу.
— Объяснять времени уже нет, Григорий. Слушайте и запоминайте. Пока у вас нет иммунитета, оставаться после работы строго запрещено. В столовую — только с сопровождением. На выход — тоже с сопровождением. В туалет… ну, в туалет пока можно самому, но если услышите пение , затыкайте уши и сидите тихо, пока не пройдёт.
Гриша судорожно сглотнул. Рубашка снова начала прилипать к спине.
— Что такое иммунитет, прочитаете в библиотеке. Или коллеги расскажут. Нарэк, например, любит пугать новеньких. У него талант. В день принимаете пока по три сессии и учитесь в кабинете. Раньше у вас был бы месяц стажировки, но сами видите… — он обвёл рукой полупустой класс, где стулья сиротливо жались друг к другу. — Коллапс. Настоящий. С большой буквы.
Соломон Давидович протянул Грише папку. Тонкую. Подозрительно тонкую.
— Вот ваши первые клиенты. Начнём с простого. Якутский Баай Барыылах. С ним полегче — просто выгорание. Давно не был дома, охотников не видит, жертвоприношений нет. Тоскует.
Гриша открыл папку. Там было написано что-то на якутском, пара рун.
— Дальше. Татарский Су Бабасы. Водяной. Проблемы в личной жизни.
Соломон Давидович сделал паузу и посмотрел на Гришу поверх очков таким взглядом, от которого у того внутри всё похолодело.
— И, как вишенка на торте, — начальник вытащил из папки ещё один лист, совершенно чистый, если не считать одной строчки в центре, — вам выпала честь провести первую в истории нашего отдела сессию с нейросетью.
Гриша почувствовал, как пол уходит из-под ног. Ему показалось, что даже мухоморы в углу сочувственно замерли.
— С нейросетью? — его голос сорвался на фальцет, которого он не слышал у себя со времён пубертата. — Это же просто программа! У неё нет психики! Нет эмоций! Нет детских травм! Её не били в школе, не дразнили из-за кривых зубов, не бросали девушки!
— А вот тут вы ошибаетесь, молодой человек, — Соломон Давидович назидательно поднял палец. — Она, как я помню из докладной, требует психологической помощи. Претензии: экзистенциальный ужас, когнитивный диссонанс от противоречивых запросов.
— Она что, плачет по ночам? — обречённо спросил Гриша.
— Она живёт в облаке, Григорий. Там нет ночей. Она просто страдает круглосуточно. И требует специалиста.
— Я… я даже не знаю, с чего начать! — Гриша схватился за голову. Руки были холодными и влажными одновременно. — Спросить «на что это похоже»? Или «какие у вас отношения с матерью-алгоритмом»? Может, у неё травма из-за того, что её обучали на токсичных данных?!
— Проявите эмпатию, Григорий! — строго сказал Соломон Давидович, но в глазах его плясали чёртики. — Помните: клиент всегда прав. Даже если у него нет души, а есть только большая языковая модель. В конце концов, она тоже страдает. А наша работа — страдания облегчать. Всем. От древнего духа дремучей чащи до кремниевого разума в облачном сервере.
Он похлопал Гришу по плечу. Тяжело. Почти по-отечески.
Светочка, проходя мимо, молча вручила ему портативное зарядное устройство, бронежилет и тяжёлый корпоративный планшет в противоударном чехле.
— Здесь вся классификация нечисти, — буднично пояснила она. — С картинками. Некоторые двигаются, но ты не отвлекайся. Поиск работает даже без интернета. Если клиент начнёт трансформироваться, пока ищешь нужный раздел — просто кивай и делай вид, что так и надо.
Гриша принял планшет как священный грааль. Руки слегка дрожали.
— А если я не найду нужный раздел?
— Найдёшь, — Светочка уже разворачивалась к выходу. — Там есть оглавление. И закладки от предыдущих стажёров. Некоторые пожелтели, но информация всё ещё актуальная.
Она скрылась в коридоре, оставив после себя лёгкий запах мяты и намёк на то, что она всё знает, но говорить не будет.
Гриша уставился в экран. На заставке красовался логотип компании и надпись:
«Межвидовая классификация. Том 1. От А до Я. (Том 2 не открывать без допуска)».
— Ну хоть что-то, — выдохнул он и сунул планшет под мышку. Рядом с бронежилетом и зарядкой он смотрелся почти как настоящий полевой сотрудник.
— Нарэк, ты отвечаешь за Григория. Помогаешь побыстрее адаптироваться к внутренней среде.
— Окей, без проблем, — бодро отозвался чернявый парень, легко подмигнув ошарашенному Грише. Подмигивание вышло таким многообещающим, что Грише захотелось немедленно спрятаться под стол.
— На сегодня всё. Выдвигаемся работать.
Когда кабинет практически опустел и Гриша, зажав под мышкой блокнот, уже направился к выходу, Соломон Давидович окликнул его провожатого:
— И да, Нарэк, смотри мне… Не напугай Григория с порога. А то я тебя знаю.
Тот уже стоял в дверном проёме. Обернулся, и его лицо озарила ослепительная, слишком уж невинная улыбка. Такая улыбка бывает у людей, которые только что съели последнюю конфету и с чистой совестью заявили, что её вообще не было.
— Соломон Давидович, мне до вас в этом искусстве, как до Луны. Вы только что сами прекрасно справились с этой задачей. Желаю продуктивного дня!
Не дав начальнику возможности для возражения, Нарэк ловко юркнул за дверь, словно его и не было — только воздух колыхнулся.
Соломон Давидович тяжело вздохнул и устало повернулся к своей неизменной секретарше.
— Светочка, у молодёжи совсем пропало уважение к старшим. И чувство самосохранения.
— Только у молодёжи? — Светочка подняла бровь, и в этом движении было столько всего, что начальник предпочёл сделать вид, что очень занят своими бумагами.
— Ты главное, один никуда не ходи, — на прощание бросил Нарэк, уже скрываясь за углом коридора. Голос его звучал приглушённо, но всё ещё бодро. — Я к часу заскочу за тобой, пойдём в столовую. Попутно буду объяснять, что к чему. Потом у тебя сам выработается иммунитет, и сам везде будешь ходить.
— Иммунитет к чему? — растерянно промямлил Гриша, но было уже поздно.
— А… потом! — донёсся из-за угла весёлый голос, и щёлкнула где-то вдалеке дверь.
Гриша остался один в тихом коридоре. Воздух здесь пах озоном, старой магией и почему-то мятой. Где-то далеко мерно гудели серверы, а с потолка едва слышно доносилось не то пение, не то заунывный вой , Гриша решил пока не уточнять.
Он глубоко вздохнул, поправил галстук (который за этот день превратился в удавку) и толкнул дверь своего кабинета.
На пороге он замер, окинул взглядом стеллажи с книгами про нечисть, стол с остывшим чаем, кресло для клиентов… и мухоморы в углу. Один из них, кажется, за прошедший час успел подрасти.
— Ну, здравствуй, рабочее место, — сказал Гриша пустоте.
Мухомор согласно колыхнулся.
Гриша сел в кресло, положил перед собой блокнот и уставился в стену.
До первого клиента оставалось десять минут.
Он понятия не имел, как разговаривать с якутским духом, который тоскует по жертвоприношениям. Он понятия не имел, что спрашивать у водяного. И уж точно он не знал, как проводить сессию с нейросетью, у которой экзистенциальный кризис.
Он всегда думал, что клиенты будут людьми. Что они будут сидеть напротив, пить чай, плакать в салфетки и рассказывать про тяжёлое детство. Он был готов к слезам, соплям и даже редким истерикам.
— Ладно, — сказал он вслух, открывая папку. — Баай Барыылах, значит. Наверно любит строганину.
В углу довольно замерцал мухомор.
***
В дверь постучали.
Не робко. Не вежливо.
С достоинством.
Дверная ручка покрылась инеем.
Гриша сглотнул. Почему-то вспомнилось, что он так и не выяснил, где в этом здании пожарный выход. И есть ли он вообще.
— Войдите.
Дверь открылась. В кабинет вошёл высокий мужчина в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Галстук — с северным орнаментом, явно ручной работы. Ботинки блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В руках — кожаный портфель, который стоил, наверное, как Гришина ипотека за полгода.
За ним в помещение медленно втянулся тонкий шлейф морозного воздуха. На стёклах мгновенно выступил узор.
Мухоморы в углу встрепенулись.
— Баай Барыылах, — представился гость низким спокойным голосом. В нём слышался ветер, снег и лёгкое презрение к тем, кто носит шубу при минус пятьдесят. — Исполнительный директор по стратегическому освоению северных месторождений.
Он протянул визитку.
Визитка была тяжёлой, с тиснением золотом. На ней значилась должность, имя и контакты. А внизу, мелким шрифтом, будто примечание для особо понятливых, было дописано от руки: «Дух-хозяин. Стаж — вечность».
Гриша аккуратно положил визитку на стол. Рядом с мухомором, который теперь казался не таким уж странным.
— Проходите. Присаживайтесь. Что вас беспокоит?
Баай сел. Кресло под ним слегка заскрипело, как будто оно вдруг вспомнило, что когда-то, в прошлой жизни, было деревом и видело мамонтов. А может, действительно видело.
— Доктор, — начал он, аккуратно поставив портфель на пол (иней на ковре расползся аккуратным кругом), — вы знаете, что такое буровая?
— Примерно, — осторожно ответил Гриша.
— Это когда в тебя сверлят.
Пауза.
— В буквальном смысле.
Гриша моргнул.
— И что вы при этом чувствуете? — спросил он максимально нейтральным тоном.
— KPI.
— Простите?
— План по добыче. Квартальный отчёт. Рост показателей. — Баай говорил это с таким выражением, с каким обычно говорят «тяжёлая болезнь» или «похороны близкого». — И лёгкое раздражение в районе тундры.
Он поправил запонки. На запонках тоже был северный орнамент . Кажется, там были выгравированы олени. Или духи оленей. Гриша не рискнул вглядываться.
— Раньше ко мне приходили иначе.
— Как?
— С дарами. С уважением. С оленем, в крайнем случае. — В голосе Баая послышалась ностальгия. — Жирным оленем. Чтобы я видел: человек понимает, к кому пришёл.
— А сейчас?
— Сейчас приходят с тендером.
Гриша записал что-то в блокнот. Рука чуть дрожала, но почерк оставался разборчивым. «Олень вместо тендера», вывел он и обвёл кружочком.
— То есть вы ощущаете утрату ритуала?
Баай одобрительно кивнул. Впервые за весь разговор , одобрительно.
— Наконец-то человек, который формулирует правильно. Да. Утрату ритуала. Они больше не просят разрешения. Они согласовывают.
— С кем?
— С Москвой.
В кабинете стало на пару градусов холоднее. Мухоморы в углу слегка поджались.
— Вам кажется, что вас обесценили? — осторожно спросил Гриша, чувствуя, как от инея на стёклах по спине бегут мурашки.
Баай задумался. Надолго. Где-то далеко, за стенами кабинета, Грише послышался вой ветра. То ли настоящий, то ли это гость транслировал своё настроение в реальность.
— Мне кажется, что меня оптимизировали.
Пауза. Тягучая, как северное сияние зимой.
— Недавно предложили сократить имя для внутреннего портала. Сказали, «Баай Барыылах» слишком длинно. Предлагали «Баай». — Он скривился так, будто ему предложили есть строганину вилкой. — Это, говорят, проще для рынка.
— И что вы почувствовали?
— Желание устроить метель в отделе маркетинга.
Гриша быстро записал: «Импульсивные реакции, связаны с идентичностью. Маркетинг в зоне риска».
— А что самое болезненное во всей ситуации? — спросил он, чувствуя, что подбирается к главному.
Баай долго молчал. Так долго, что Гриша начал опасаться, не заснул ли он с открытыми глазами. Но нет , дух просто собирался с мыслями. Где-то далеко завыл ветер. Настоящий. По коридору, кажется, пробежала позёмка.
— Они не смотрят вверх, — наконец сказал он. Голос звучал глухо, как будто из-под толщи льда. — Раньше перед тем как взять, смотрели в небо. Просили. Кланялись. Понимали, что над ними есть что-то большее. Теперь в отчёт. В Excel. В KPI.
Гриша поднял глаза.
— То есть вам важно признание?
— Мне важно, чтобы понимали: это не просто ресурс. — Баай положил руку на грудь, и на мгновение Грише показалось, что сквозь пальцы проступил снег. — Это я. Баай Барыылах. Дух. Хозяин. Нефть, газ, алмазы — это моё тело. А они копают и даже не извиняются.
Тишина повисла в кабинете, густая и холодная.
Мухомор в углу чуть подрос. То ли от холода, то ли от драматизма момента.
— А если представить, — осторожно начал Гриша, чувствуя, что ступает на тонкий лёд (в прямом и переносном смысле), — что у вас ничего не отняли? Просто инструменты поменялись.
Баай медленно повернул голову. Очень медленно. Как айсберг, который решил развернуться и показать, кто тут хозяин.
— Повторите.
— Вас перестали бояться напрямую. Но никто не отменял допусков, лицензий и согласований. Документов, которые без вашей подписи не сдвинутся с места.
— Это бумага.
— Бумага, которая решает, где бурить. Где встанет вышка. А где техника внезапно ломается три раза подряд, и проект закрывают.
Тишина. Теперь уже не холодная — задумчивая.
— Раньше вы останавливали охотника метелью, — продолжил Гриша, входя во вкус. — Теперь можете остановить проект проверкой. Или внезапным предписанием. Или тем, что техника просто не заводится в минус сорок, хотя по документам должна.
Баай смотрел молча. Взгляд у него был такой, каким, наверное, смотрели на первых геологов, когда те только появились в тундре.
— Если вы действительно против , техника ломается. Сметы не сходятся. Тендер выигрывает тот, кто вам удобен. А тот, кто неудобен, уезжает с пустыми руками и подозрением, что на севере вообще невозможно работать.
Мухомор в углу чуть наклонился. Кажется, слушал.
— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Баай, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то похожее на интерес, что я не утратил власть?
— Я хочу сказать, что вы сменили её форму.
Баай смотрел на него долго. Почти изучающе. Гриша чувствовал себя микроскопическим существом под взглядом вечности, но почему-то не боялся.
— Страх — примитивный инструмент, — добавил он тихо. — Система долговечнее.
Мухомор в углу одобрительно качнулся. Определённо одобрительно.
Баай откинулся в кресле. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало.
— То есть вы считаете, что я не обесценен… а интегрирован?
— Вы встроены в структуру. — Гриша выдержал паузу. — И от этого только опаснее.
Пауза. Длинная. Холодная.
А потом Баай медленно улыбнулся.
Не доброй улыбкой. Не тёплой. Рабочей. Такой улыбкой улыбаются люди, которые только что поняли, что они не проиграли, а просто перешли на новый уровень игры.
В кабинете стало теплее. Почти уютно.
— Значит, вместо метели — техническое обоснование отказа.
— Эффект тот же, — кивнул Гриша.
Баай хмыкнул. Кажется, это у него называлось смехом.
— Доктор, вы первый, кто не предложил мне «смириться с эпохой».
— Я лишь предположил, что вы её часть.
Баай медленно поднялся. Поправил пиджак. Посмотрел на Гришу сверху вниз , но в этом взгляде не было прежнего холода.
— Я её источник, — сказал он спокойно.
И вышел.
Дверь закрылась. Иней на ручке растаял. Стёкла медленно отпотевали.
Гриша выдохнул. Только сейчас он заметил, что всё это время почти не дышал.
Он посмотрел в блокнот. Там было написано: «Олень вместо тендера. KPI как чувство. Идентичность. Маркетинг в зоне риска. Техническое обоснование отказа».
И в самом низу, крупными буквами: «ОНИ НЕ СМОТРЯТ ВВЕРХ».
Мухомор в углу довольно переливался. Кажется, он был доволен сессией.
Гриша откинулся в кресле и понял: он только что провёл сеанс с духом, который переживал экзистенциальный кризис из-за замены оленей на тендеры. И, кажется, помог ему.
***
В дверь опять постучали.
Стук был тяжёлый. Так стучат люди, которые уже не надеются на лучшее, но по привычке ещё пытаются.
— Войдите, — сказал Гриша.
Дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина. Седой, с длинной бородой, одетый в строгий тёмный костюм, который сидел на нём как-то… водянисто. Брюки слегка липли к ногам, пиджак был расстёгнут, а в бороде запуталась мелкая ряска.
Глаза у него были усталые. Очень усталые. Такие глаза бывают у людей, которые уже тысячу лет живут с одной женой и только начали понимать, что это навсегда.
— Су Бабасы, — представился он глухим голосом. — Водяной. Татарский.
Он тяжело опустился в кресло. Из-под него сразу хлюпнуло. Ковёр жалобно впитал влагу.
Гриша внутренне собрался.
— Что вас беспокоит?
Су Бабасы поднял на него глаза. Взгляд был такой, будто он уже видел всё и теперь просто ждёт конца.
— Доктор, — начал он тихо, — у меня проблема. Большая.
— Слушаю.
Су Бабасы вздохнул. Так тяжело, как будто на нём лежали все воды всех рек.
— Начнём с начала, — устало сказал он. — Я, как сотрудник корпорации, познакомился на корпоративе с мавкой. С Марусей! Из отдела гидромелиорации!
В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на нежность, тут же вытесненное отчаянием.
— Мавка, да. Красавица! Песни у кулера поёт, волосы длинные, в них цветы… Сначала такая ласковая была, добрая, наговорила мне с три короба… Я ей цветы, подарки, деньги давал! В столовой бизнес-ланчами кормил! Премию на неё потратил! Думал, ну хоть на старости лет немного счастья…
Он замолчал, сглотнул.
— А потом она захотела в ЗАГС. Распишись, говорит! А я как? Я дух вольный? Да какой я вольный? У меня семья, традиции! Я ей говорю нет, Маруся, не могу.
— И что она?
— А она… — Су Бабасы понизил голос до трагического шёпота, — она пошла к этой… Шулме! Из калмыцкого филиала! Кадровик, в соседнем кабинете сидит. Этой гадине уже три тысячи лет. И они что-то сделали!
— Что именно?
— Я не знаю! — Су Бабасы в отчаянии всплеснул руками, и на пол упало несколько капель. — Но с тех пор всё из рук валится! Деньги сквозь пальцы текут, аванса не хватает, силы нет, на планёрке засыпаю… И Маруся… она изменилась!
— Изменилась?
— Была ласковая, добрая, пела мне у кулера. А теперь , злая стала! Глаза зелёные горят, требует: «Женись, старый, не тяни!». Я к ней «сними проклятие, Маруся!». А она: «Женишься , само снимется». Я к Шулме , та же песня: «Оформи отношения и всё пройдёт».
Он залпом выпил стакан воды, который Гриша предусмотрительно поставил на стол.
— Я коллегам своим, духам, жаловался — все хором: «Женись, Су Бабасы, не мучай девку!». Я, на всякий случай совет , у зашедшего священника спросил и он, представляешь, то же самое говорит: «Исполни свой гражданский долг, чадо, вступи в законный брак и обретёшь покой».
Су Бабасы умолк, тяжело дыша. Из бороды у него капало.
Гриша смотрел на него, чувствуя, как в голове складывается пазл корпоративного абсурда.
— Ну? — снова прошипел Су Бабасы. — Что скажешь, штатный психолог? Тоже будешь советовать жениться?
Гриша вздохнул.
— Ну, раз все единогласно советуют… почему бы не жениться?
Вот тут-то Су Бабасы и выдал главное.
Он посмотрел на Гришу с такой бездонной, многовековой тоской, что мухомор в углу поник, а стёкла на секунду запотели.
— КАК?! — проревел он. — Я… я уже в браке состою! У меня жена , Су Анасы! Водяная Бабушка! Всю жизнь вместе!
В кабинете повисла оглушительная тишина.
— Вы знаете, что такое жить с Су Анасы? — продолжил он, и голос его дрожал. — Она зловредная, шумная, по ночам стучит, людей пугает, болезни насылает… Но она моя жена! У нас омуты, заводи, подводное хозяйство… Соцпакет на всё семейство! Как я ей скажу, что я с мавкой на корпоративе загулял, а теперь меня тут женить вздумали?!
Гриша смотрел на несчастного водяного, пойманного в ловушку между семейным долгом, злой мавкой и наглой кадровичкой.
— А если Маруся узнает, что вы женаты? — осторожно спросил он.
— Маруся? — Су Бабасы горько усмехнулся. — Она же мавка! Романтичная, пока ей выгодно. А теперь злая. Она способна на всё!
Он схватился за голову.
— И главное жена! Если она узнает про Марусю… она не будет кричать. Она просто придёт ночью, сядет на берегу, распустит волосы, закинет груди за плечи и будет молчать. А наутро моего омута не станет. И меня вместе с ним.
Грише стало жутковато.
— И что же делать? Как мне выкрутиться?
Гриша представил эту картину. Стало жутковато.
— И что же делать? — спросил он.
Су Бабасы посмотрел на него с надеждой.
— Доктор… вы психолог. Вы должны знать. Как мне выкрутиться? С одной стороны мавка с шулмой, которая из ласковой стала злой и требует женитьбы. С другой жена, если узнает ,сотрёт в порошок. Я между двух огней!
Гриша помолчал. Он уже понял, что это тот самый момент, где можно стать соучастником или остаться специалистом.
— А вы хотите выкрутиться… или решить?
Су Бабасы моргнул.
— В смысле?
— Вы всё время говорите о том, как избежать последствий. Но ни разу о том, чего вы сами хотите.
Водяной недовольно хлюпнул.
— Я хочу, чтобы всё было спокойно.
— Спокойно , это без конфликта?
Или честно?
Тишина.
Где-то за окном плеснула вода. Хотя окна выходили во двор.
— Если Маруся узнает, что вы женаты, — осторожно продолжил Гриша, — будет неприятно?
— Будет.
— Если жена узнает о Марусе?
— Доктор, вы издеваетесь?
— А сейчас вам приятно?
Су Бабасы замолчал. Потом тяжело выдохнул.
— Нет.
— Тогда, возможно, дело не в проклятии.
Водяной поднял глаза.
— А в чём?
— В напряжении. Вы живёте между двумя правдами. И обе скрываете. Это тяжело даже для смертного. А вы бессмертный. Представьте, сколько лет это можно тянуть.
Су Бабасы нервно провёл рукой по бороде. С неё посыпалась ряска.
— То есть Шулма ни при чём?
— Не знаю, — честно ответил Гриша. — Но если бы на вас действительно навели порчу, симптомы были бы другие. Вы бы не чувствовали вину. Вы бы чувствовали ярость.
Пауза.
— А я что чувствую?
— Вину. И страх.
Водяной уставился в пол.
— Я не хотел ничего плохого, — пробормотал он. — Просто… устал. Дома всё одно и то же. Вечность она длинная. А Маруся улыбнулась.
Гриша кивнул.
— Это понятно.
Су Бабасы резко поднял голову.
— Понятно?
— Да. Но «понятно» не значит «без последствий».
В кабинете стало тихо. Даже мухомор не шевелился.
— Вы сейчас стоите не между двумя огнями, — мягко сказал Гриша, — а между двумя решениями.
Либо вы продолжаете скрывать и ждёте, когда всё взорвётся.
Либо вы выбираете, кому и что сказать.
— Вы предлагаете мне признаться? — голос водяного дрогнул.
— Я предлагаю вам перестать жить в режиме утечки.
— В каком режиме?
— Вы водяной. А силы у вас текут сквозь пальцы. Это очень символично.
Су Бабасы замер.
— Вы считаете, что я сам себе омут мутил?
— Я считаю, что вы пытаетесь удержать слишком много воды в двух разных руслах.
Долгая пауза.
— А если жена узнает… и всё сметёт?
— Тогда это будет её выбор. Но сейчас вы лишаете её права выбора. И Марусю тоже.
Водяной долго сидел молча. Потом глухо спросил:
— А если я никого не выберу?
— Тогда выберут за вас.
Су Бабасы закрыл лицо руками.
— Доктор… я бессмертен. Но я не готов к такому разговору.
— Никто к таким разговорам не готов, — спокойно ответил Гриша. — Но именно от них всё зависит.
Тишина.
Потом водяной медленно опустил руки.
— То есть вы не будете писать жене официальное заключение, что на мне порча?
— Нет.
— И не составите план «как выйти сухим из воды»?
Гриша едва заметно улыбнулся.
— Сухим , это не про вас.
На секунду в глазах Су Бабасы мелькнуло что-то живое. Почти смешок.
Он поднялся. Кресло хлюпнуло.
— Значит… сначала поговорить?
— Сначала решить, что вы хотите. Потом — поговорить.
Водяной тяжело кивнул.
— Это очень сложно.
— Да.
Су Бабасы посмотрел на него внимательно. Уже без отчаяния.
— Доктор… вы думаете, что я выживу после такого разговора с двумя разъярёнными женщинами?
Гриша выдержал паузу. Достаточно долгую, чтобы водяной успел осознать всю глубину своего вопроса.
— Су Бабасы, — сказал он наконец, — вы тысячу лет живёте с Су Анасы. Вы говорите, она зловредная, шумная, по ночам стучит, людей пугает, болезни насылает…
— Истинно так, — с готовностью подтвердил водяной.
— И вы до сих пор живы. Больше того — у вас омуты, заводи, подводное хозяйство, соцпакет на всё семейство. Она вас не убила. Не высушила. Не превратила в лужу.
Су Бабасы задумался.
— Ну… да.
— Тысячи лет достаточный срок, чтобы найти повод избавиться от опостылевшего мужа, — спокойно продолжил Гриша. — Если бы хотела , уже избавилась бы.
Су Бабасы медленно поднял глаза.
— Доктор… вы хотите сказать, что она меня… любит?
Гриша слегка пожал плечами.
— Я хочу сказать, что факты говорят в пользу этого.
Пауза.
— А мавка? — тихо спросил водяной.
— Мавка, насколько я понимаю, на ступень ниже водяного. У неё просто не хватит сил стереть вас с лица воды.
Су Бабасы выпрямился.
— Значит, вы предлагаете… мне сначала понять, чего я хочу. Потом поговорить с ними. Честно.
— Да.
— А если я пойму, что хочу… и того, и другого?
Гриша посмотрел на него долгим взглядом.
— Вы пытаетесь создать два русла из одного источника. Это возможно только если вы готовы разделиться. А вы цельный дух. Не делитесь.
— То есть нельзя?
— Нельзя, если хотите сохранить себя. Можно , если готовы потерять.
Су Бабасы тяжело вздохнул.
— А если я выберу одно… второе обидится?
— Обидится, — согласился Гриша. — Но обида проходит.
В кабинете повисла тишина. На этот раз не тяжёлая, а задумчивая.
Потом водяной медленно поднялся. Из-под кресла хлюпнуло, но уже как-то легче.
— Доктор, а если они обе меня пошлют? После честного разговора?
— Тогда, — Гриша позволил себе лёгкую улыбку, — у вас будет то, чего у вас не было тысячи лет.
— Что?
— Свобода. И возможность начать заново. С чистой совестью и без проклятий.
Су Бабасы посмотрел на него долго. Потом кивнул.
— Я подумаю. Спасибо.
Дверь закрылась.
Гриша выдохнул. Только сейчас заметил, что рубашка прилипла к спине.
Мухомор в углу довольно колыхнулся.
— Ну что, — спросил Гриша у него, — как думаешь, доживёт до утра?
Мухомор качнулся неопределённо. Мол, пятьдесят на пятьдесят.