Итак, мы подбираемся к кульминации истории про неосторожного камергера Монса.
В прошлой части мы выяснили, что Петр вряд ли заставал царицу Екатерину Алексеевну в объятиях смазливого Монса - что так любят показывать в псевдоисторических мылодрамах.
Нет, Монса погубил донос. Причем первый, сделанный еще в мае 1724 года, остался незамеченным. Но у Виллима Монса (а скорее у Екатерины) имелся некий весьма настойчивый недоброжелатель. И в ноябре того же года он сделал еще одну попытку.
На этот раз донос попал прямо в руки царя. Как? Ответ, возможно, сокрыт в описи документов по делу Монса, где фигурирует
"Пакет, а на нем подписано: письмо подметное, принесенное в пакете в ноябре месяце 1724 г. к Ширяеву(лакею), вместо которого указал его императорское величество положить в тот пакет белой бумаги столько же и сожжено на площади явно. А сие письмо указано беречь, а кресты на оном ставлены рукою его императорского величества, блаженной и достойной памяти"
К сожалению, само подметное письмо с пометами царя, где якобы сообщалось о "рецепте питья для хозяина", не сохранилось.
Но, как можно судить, Петр поначалу не придал значения происшествию, и следствие пошло по своему обычному пути: под арест был взят Суворов, разговорчивый собутыльник Столетова (секретаря Виллима Монса). Был взят Ершов, автор подметного письма. Была проведена очная ставка меж ними. Также арестовали шута Балакирева - на допросах тот даже и не отпирался, он де патентованный дурак, потому и болтал всякие глупости. Но не со зла же!
Понятно, что все арестованные граждане не являлись завсегдатаями будуара императрицы, и вряд ли могли пролить свет на предполагаемую супружескую измену. Да и о "рецепте питья для хозяина" - слышали лишь звон.
Я лично думаю, глупая анонимка лишь стала триггером - заставившим Петра посмотреть на Монса и свою любимую супругу трезвым взглядом.
Ведь кем Монс КАЗАЛСЯ Петру до того? Младшим братиком его бывшей. Приятным, умным и услужливым молодым человеком. И главное, БЕЗОБИДНЫМ.
В реальности Монс оказался крупным теневым воротилой - вмешивающимся в судебные дела, решающим, кого на какую должность назначить, какую торговую монополию пролоббировать и тп.
К Монсу, как бы признавая его власть, обращались за ПРОТЕКЦИЕЙ первые лица государства, царевна Прасковья, Долгорукие, Меншиков и все остальные.
В реальности, которая шокировала Петра - он был еще жив, а его жена уже обзавелась ФАВОРИТОМ.
Петр хорошо был знаком с нравами и повадками фаворитов, и завсегда мог отличить оного.
Я думаю, для Петра не столь было важно - верна ли ему Екатерина физически. Главное понимание, что после его смерти Петр, получается, оставит империю - даже не ей, лифляндской портомое. Не Сенату, президентам коллегий, Алексашке, Яшке, Павлушке, Гаврилке, Федьке и другим своим пощипанным птенцам, а кому, получается...? МОНСУ???
Монс ведь даже не ЕГО, Петра, доверенное лицо. Он вообще - никто. Просто смазливый пустобрех, который, очевидно, нравится его не слишком умной жене.
Поэтому Петр, не пожалевший родного сына, коего счел недостойным наследником, вряд ли был склонен щадить какого-то Монса - если речь шла о спасении державы от угрожавшей ей "монсовщины". Виноват был Виллим Иваныч, не виноват был Виллим Иваныч... В любом случае, надо было вести себя скромнее.
Дело по устранению опасного Монса Петр провернул максимально быстро, эффективно, и без всяких сантиментов.
О сцене ареста, которая сама по себе - как будто из сценария голливудского триллера вышла, живописует нам саксонский посланник Лефорт.
"Монс долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости. Минуту спустя (после ужина) государь велел Монсу посмотреть на часы.
-Десятый час, сказал камергер.
-Ну, время разойтись!"
С этими словами царь отправился к себе.
Монс тоже вернулся в свои покои, но не успел мирно заснуть - к нему заявился глава Тайной канцелярии Ушаков, и велел собирать манатки - чтобы ехать к нему, в тюрьму. Попутно Ушаков изъял все монсовы бумаги.
В тюрьме придворного красавчика поджидал... Кто бы вы думали? А вот царь и поджидал!
Злобно зыркая своими страшными глазами, Петр с презрением оглядел трясущегося "соперника" и протянул - "Аааа, и ты здесь!"
Думается, окажись в похожей ситуации более опытный деятель - ну вроде Александра Даниловича, он бы тут же бухнулся в ноги надеже-государю, начал бы вопить дурным голосом, размазывая сопли и слезы по щекам - превращая страшную сцену в балаган, а уверенность государя - в неуверенность.
Но Монс не был опытным, и от страха просто оцепенел. То, что царь не стал его бить, пытать или даже допрашивать, а просто удалился - испугало камергера еще больше, Монс, так-то военный человек, повидавший многое на своем веку, лишился чувств.
Разумеется, и Монс, и взятый под арест секретарь Столетов немедленно начали признаваться. В чем? О чем спрашивали, в том и признавались.
А велось дело Монса о злоупотреблении служебным положением.
"- В бытность мою в Москве крестьянин села Тонинского Солеников просил меня, чтоб его по торгам и богатству в посад не записывать, понеже он заводил игольный завод. По указу государыни Солеников определен был в стремянные конюхи и за то одарил меня на 400 рублей
-Светлейший князь прошлого лета подарил лошадь с убором
-Князь Василий Долгорукий дал парчу на кафтан
-Лев Челищев подарил иноходца, чтоб исходотайствовать ему чин и жалование"
В этих и множестве других подобных преступлениях охотно сознавались и Монс, и Столетов.
Из многочисленных взяткодавцев допрашивали только царевну Прасковью (ввиду того, что ее взятка оказалась самой крупной) - могу представить, какого страха и смущения натерпелась бедная женщина.
Все петербургские царедворцы затаились и сидели тихо, как мыши под веником.
Но, если верить тому же Лефорту, сама Екатерина вряд ли осознавала серьезность происходящего, и судя по всему, не чувствовала за собой вины - либо сумела притвориться, что не чувствует вины.
За своего "любовника" Монса она имела наглость просить.
"Сегодня, во вторник, Монса опять приводили к допросу. Он, как говорят, тотчас во всем признался, так что не нужно было употреблять пытку. В тот же день императрица просила у государя помилования Монсу, ей отвечали просьбой раз и навсегда - не вмешиваться в это дело. Впрочем та велела сказать генеральше Балк:"не заботьтесь о своем брате, арест его не будет иметь дурных последствий".
Но, как оказалось, для Петра дело Монса не было приступом вспыльчивости или плохого настроения, а вполне взвешенным решением, от которого он и не думал отступать.
Так что последствия пьяной болтовни Суворова и Столетова для Монса оказались дурнее некуда.
Продолжение следует