Скотч противно заскрежетал, разматываясь с пластикового ролика.
Максим рванул клейкую ленту зубами, прилепил на дно картонной коробки и с силой провел ладонью. Коробка гулко хрустнула.
Галина Петровна стояла в проеме прихожей. Не проронив ни звука, она наблюдала за сыном.
Тот методично опустошал нижнюю полку шкафа с ее постельным бельем.
На старом ламинате уже высились три башни из разнокалиберных коробок. Рядом лежали рулоны пупырчатой пленки и стопка плотных черных мусорных пакетов.
— Мам, ну не стой над душой, — Максим смахнул стопку наволочек в картонное нутро, даже не обернувшись.
— Мы же договаривались. Ты сама понимаешь, реалии такие. Ирине рожать через месяц. Нам в нашей студии троим просто не развернуться. Там коляску поставить некуда, мы об нее спотыкаться будем.
— Мы не договаривались, сынок, — будничным тоном ответила Галина Петровна.
Она аккуратно поправила ворот своей старой вязаной кофты.
— Ты поставил меня перед фактом по телефону в прошлый вторник. И даже не спросил, хочу ли я куда-то переезжать.
— А что тут обсуждать? — он зыркнул на нее исподлобья.
Руки продолжали торопливо запихивать вещи, сминая отутюженные простыни.
— Эта двушка стоит немало. Район обжитой, метро рядом, инфраструктура. Мы ее продаем. Закрываем мою ипотеку за студию. Берем нормальный таунхаус за городом, как белые люди. А тебе снимем отличную квартирку. Рядом с парком. Я всё посчитал. По деньгам выходим в ноль. И всем хорошо.
Делать нечего. Галина Петровна шагнула в комнату и присела на край аккуратно заправленной кровати.
Сын все решил сам. Как всегда, не терпя возражений и не слушая чужих доводов.
Пять лет назад жизнь резко дала крен.
Максим развелся с первой женой и женился во второй раз на молодой и хваткой Ирине. Сын сразу влез в огромный потребительский кредит на пышную свадьбу, чтобы пустить пыль в глаза новым родственникам.
На само торжество Галину Петровну позвали в последний момент, усадили где-то на галерке, рядом с дальними тетушками. Максим тогда даже не подошел к матери за весь вечер, слишком был занят ухаживаниями за тестем.
Потом сменил машину, чтобы соответствовать запросам Ирининой семьи. Взял неподъемную ипотеку на модную новостройку в бетоне, вложил еще кучу денег в дизайнерский ремонт. И постепенно забыл дорогу к матери.
Год назад его звонки сократились до одного короткого в месяц. Галина Петровна справлялась сама.
За тяжелыми продуктами ходила племяшка Оля, дочка покойной сестры. В поликлинику возила тоже Оля.
Зато теперь, когда Ирине понадобилось срочное расширение жилплощади, сын материализовался с пачкой картона из ближайшего супермаркета.
— В какую квартиру, Максим? — Галина Петровна сцепила пальцы на коленях.
Она смотрела на суетливые движения сына.
— Мне под семьдесят. Куда я поеду со своих метров на старости лет? Я здесь с твоим отцом тридцать лет прожила. Господи, да здесь каждая половица знакома.
Максим выпрямился, утирая лоб рукавом дорогого красного поло.
Лицо пошло пятнами от физической возни и раздражения.
Он достал телефон из кармана джинсов, пару раз свайпнул по экрану и сунул аппарат матери под нос.
— На, смотри. Это УЗИ. Последнее. Пацан будет. Твой внук, между прочим.
Галина Петровна мельком взглянула на черно-белый снимок на экране.
— Я рада за вас. Честно рада, Максим. Но почему ребенок должен становиться поводом выкидывать меня из моего дома?
— Да никто тебя не выкидывает! — Максим спрятал телефон обратно.
— Ирка плачет каждый вечер. Говорит, что ребенок не может расти в бетонной коробке-студии без нормальной детской. Ей нужно пространство. Ей гнездо вить надо! А ты одна в двух комнатах сидишь. Зачем тебе столько?
— Когда ты родился, мы с твоим отцом жили в заводском общежитии, — спокойно ответила Галина Петровна.
— Пять лет жили в одной комнатке с общей кухней на этаже. И ничего, вырастили. Никто не умер.
— Мам, ну не начинай эту шарманку! — Максим с досадой пнул пустую коробку.
— То были советские времена! Сейчас другие реалии. Сейчас ребенку нужен нормальный старт, нормальные условия. Ирка из приличной семьи, она не привыкла по общагам ютиться.
— А я, значит, привыкла, — хмыкнула мать.
— Тебе тут одной убираться тяжело! — он пропустил ее реплику мимо ушей, переходя в наступление.
— Давай по-честному. Ты уже не тянешь этот быт. Вон, пыль на верхних полках. Окна грязные. В ванной кран подтекает.
— Кран подтекает, потому что ты обещал приехать починить его еще в марте, — парировала Галина Петровна.
— А я сама со своим бытом справляюсь. Оля приходит, помогает. Мы на выходных окна помыли.
При упоминании двоюродной сестры Максим поморщился, как от кислого.
— Оля твоя спит и видит, как бы кусок урвать. Знаю я этих помощничков. Она к тебе таскается не из большой любви. Ждет, когда ты ей на ремонт подкинешь или стиралку новую купишь. У нее же Петька, муж ее, копейки на заводе получает. Нищеброды.
— Не смей так говорить об Оле, — отчеканила Галина Петровна.
Тон ее стал жестче.
— Оля мне лекарства покупает. От давления. Ты хоть знаешь, какие я таблетки пью? А какие у меня врачи на этой неделе были?
Максим отмахнулся.
Он подошел к старому серванту и потянулся к полке, где стояли хрустальные бокалы. Это был свадебный подарок Галине от давно покойной свекрови.
— Да откуда мне знать? — огрызнулся он.
— У меня работы по горло. Я семью содержу. Ирка пилит каждый день, что надо всё покупать. То коляску за бешеные деньги вынь да положь, то кроватку из натурального дерева. А ты про таблетки. У тебя пенсия есть. И вообще, вспомни, как твоя Олька золотую цепочку у тебя забрала в прошлом году!
— Она отнесла ее в ювелирную мастерскую, чтобы замок починить. И вернула через два дня, — с нажимом произнесла мать.
— А ты когда последний раз мне хотя бы торт к чаю привез? На день рождения курьера с дежурным букетом прислал. Ирка твоя вообще мой номер в черный список добавила. Оставь сервант в покое. Хрусталь никуда не поедет.
— Мам, ну хватит цепляться за барахло! — Максим опустил руки.
В нем не было ни капли сходства с покойным отцом. Откормленный, дерганый, с красной шеей. Весь на нервах, весь в претензиях к миру.
— Я же для всех стараюсь! Ты думаешь, мне легко?
— Я думаю, что ты эгоист, Максим. Мы с отцом для тебя всё делали. Дачу продали шесть лет назад, когда тебе на первый взнос не хватало на ту самую студию.
— Да что та дача стоила! Копейки! — он отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху.
— Я эти деньги с умом пустил. А сейчас реальный шанс всё исправить и зажить нормально. Эта квартира оформлена на тебя, да. Но я твой единственный наследник. По сути, это уже мое жилье. Папа бы хотел, чтобы квартира досталась мне. Просто я прошу свое чуть раньше. Нам сейчас нужнее.
— Чуть раньше? — Галина Петровна скупо улыбнулась.
— То есть, мне нужно поторопиться освободить жилплощадь окончательно? Чтобы не задерживать ваше светлое будущее?
— Я этого не говорил! — голос Максима дал петуха.
Он резко шагнул к кровати.
— Я тебе предлагаю шикарный вариант. Но раз ты упираешься насчет съема... Я так и знал. Ирка так и сказала: твоя мать упрется рогом.
Он полез во внутренний карман куртки, брошенной на кресло. Вытащил сложенный втрое глянцевый буклет и кинул его на покрывало рядом с Галиной Петровной.
— Никакую съемную квартиру я тебе искать не собирался. Это дорого и бессмысленно. Да и кто за тобой там смотреть будет? Я не смогу ездить каждый день на другой конец города с памперсами и продуктами.
Галина Петровна не притронулась к бумажке. Она смотрела на сына, ожидая продолжения.
Видимо, во вторник по телефону он озвучил только рекламную версию своего грандиозного плана.
— Я нашел отличный пансионат, — рубанул Максим.
Он чеканил каждое слово, глядя сверху вниз.
— Частный. В сосновом бору. Воздух чистый, врачи круглосуточно дежурят. Кормят пять раз в день, меню диетическое. Я уже путевку оплатил на полгода вперед. Внес кругленькую сумму, между прочим. Деньги занял у Иркиных родителей, унижался перед ними.
— Пансионат? — Галина Петровна качнула подбородком.
Голос ее оставался пугающе ровным.
— Ты хочешь сдать мать в богадельню, чтобы Ирина была довольна просторной квартирой?
— Не в богадельню, а в нормальное учреждение! — Максим взвился.
Он сорвался на высокий баритон, краснея еще сильнее.
— Ты не понимаешь реалии! У меня кредиток незакрытых веер! Машина в залоге! Я на двух работах пашу, а денег нет. Ирка в декрет уходит, ее зарплаты не будет. На что нам жить?! Если я ипотеку не закрою в этом месяце, банк студию заберет. Мы с младенцем на улицу пойдем! Тебе нас совсем не жалко?!
Он навис над ней, размахивая руками.
— Твое место в доме престарелых! — припечатал он.
— Там за тобой хоть пригляд будет. Давление твое мерить будут по расписанию, таблетки давать. А тут ты одна сгниешь, и никто не хватится! Я не могу разорваться на всех! У меня своя семья!
Он тяжело дышал через рот. Выплеснул это всё и теперь зло смотрел на мать.
Ждал слез, причитаний, обвинений. Ждал, что она сломается, схватится за сердце, начнет умолять.
Галина Петровна не вздрогнула. Не заплакала.
Мелкая, сутулая, она без единого звука поднялась с кровати. Подошла к комоду.
Там, возле деревянной шкатулки с нитками, лежала обычная пластиковая папка. Галина Петровна неторопливо расстегнула желтую кнопку. Достала несколько скрепленных листов с синей печатью.
— Почитай, сынок. Раз уж о реалиях заговорили.
Она протянула ему бумаги.
Максим нетерпеливо выхватил их. Пробежался глазами по шапке документа. Нахмурился. Перелистнул страницу.
Лицо его залилось пунцовой краской вплоть до корней волос. Руки дрогнули.
— Что это? — он поднял ошарашенный взгляд.
Бумага в его руках мелко затряслась.
— Какая дарственная? На кого?
— Обычная. Официальная, — бесцветно ответила Галина Петровна.
— Вчера в МФЦ оформили. Все зарегистрировано в Росреестре. Квартира мне больше не принадлежит.
— На Ольгу?! — Максим чуть не порвал листы.
Он отступил на шаг.
— Ты в своем уме?! Ты отписала двушку этой вертихвостке?! Своей племяннице?! А родной сын, значит, побоку?! Родного внука на улицу?!
— Родной сын мне путевку в сосновый бор купил, — парировала она.
Галина Петровна смотрела прямо в его красное лицо.
— Билет в один конец. А Ольга мне два года продукты носит и полы моет. Пока ты долги своей Ирины закрываешь. Господи, я ведь до последнего надеялась. Думала, ты сегодня просто поговорить придешь. Что тебе стыдно станет пустые коробки в дом матери тащить.
Максим задохнулся от злости.
Он тряс выпиской в воздухе, словно она могла сгореть от его ярости.
— Это незаконно! Я в суд подам! Я докажу, что ты не в себе! Что она тебя обпоила чем-то! Она же специально вокруг тебя вилась, полы мыла, выслуживалась! Тварь расчетливая!
— Подавай, — Галина Петровна устало махнула рукой, отходя к шкафу.
— Справка от психиатра, что я в полном разуме и твердой памяти, у нотариуса подшита в дело. Оля, кстати, девочка умная. Сказала: мы с тобой, теть Галь, подстрахуемся. Мало ли что. Знала она твою Ирину. Как в воду глядела.
— Ты... ты меня без всего оставила! — выкрикнул Максим.
Он отступил к прихожей, едва не споткнувшись о рулон скотча.
— Банк заберет студию! Ирка меня сожрет!
— Это ты себя без матери оставил. А банк — это твои реалии. Иди, разбирайся с ними сам. А теперь забирай свой картон и выметайся. Мне еще белье обратно на полки складывать.
Она принялась вытаскивать наволочки из ближайшей коробки. Не глядя на сына, всем своим видом дала понять, что разговор окончен навсегда.
Сзади послышалось тяжелое дыхание. Максим швырнул бумаги на обувницу.
Загрохотала входная дверь, резко щелкнул замок. Тяжелые шаги по лестнице быстро стихли.
Прошло две недели.
На кухне пахло куриным бульоном и свежим укропом. Оля стояла у плиты.
Она неспешно помешивала суп деревянной ложкой и что-то негромко напевала себе под нос.
Галина Петровна сидела за небольшим столом, аккуратно нарезая батон.
Телефон, лежавший на подоконнике, молчал. С того самого дня Максим не позвонил ни разу.
Оля выключила конфорку и вытерла ладони о подол старенького фартука.
— Теть Галь, там в квитанции за свет опять насчитали лишнего. Я завтра сбегаю в расчетный центр, разберусь. А то совсем обнаглели.
— Сбегай, Олечка. Деньги в серванте лежат, в синей чашке. Возьми там, сколько нужно.
Галина Петровна откусила кусок свежего хлеба.
Она не расстраивалась из-за затянувшегося молчания сына.
Оказалось, что жить в своих родных стенах без ожидания подвоха, без упреков и картонных коробок из супермаркета — это и есть настоящая, спокойная старость. А на сосновый бор можно и по телевизору посмотреть.