Когда современный режиссер хочет поставить пьесу про экзистенциальный кризис хипстера в кофейне, что он делает? Режиссер берет бренд «Гамлет» или «Евгений Онегин», обладающий колоссальным весом и исторической инерцией, и выхолащивает его, оставляя только вывеску для афиши. Творец использует текст как троянского коня, чтобы протащить на сцену свои, нередко весьма посредственные и банальные мысли. Разумеется, бывают исключения — «Гамлет» Козинцева или постановки Стреллера доказывают, что переосмысление классики возможно без её разрушения. Но исключения лишь подтверждают правило: в большинстве случаев режиссёр паразитирует на чужом авторитете, а не вступает с ним в диалог.
Мы ранее (тг канал) разбирали удачный термин «хронологический снобизм», высокомерную уверенность в том, что современная эпоха по умолчанию умнее и правильнее всех предыдущих, а следовательно, всё надо осмыслять через эту призму.
Но, как бы режиссёру ни хотелось, нельзя просто взять и перенести «Макбета» в офис XXI века, не разрушив саму логику текста. В XI веке власть, кровная месть, пророчества ведьм и сакральность монарха были объективной реальностью, определявшей мотивацию. В современном офисе убийство босса ради кресла гендиректора, вовсе не великая трагедия амбиций, а заурядная уголовщина, место которой в криминальной хронике, а не на театральных подмостках.
Когда Анна Каренина бросается под поезд в реалиях XIX века, где развод означает социальную смерть, лишение прав на ребёнка и абсолютный остракизм, то это настоящая трагедия безвыходности. Когда современный режиссёр пытается натянуть этот конфликт на наше время, ему приходится смещать акцент: уже не юридические тиски, а психологические механизмы самоуничтожения и социального давления. Если режиссёр способен на эту работу, трагедия остаётся трагедией. Если нет, она скукоживается до размеров кухонной ссоры.
Тем не менее в истории литературы был период длиной почти в полтора века, когда интеллектуальная публика физически отказывалась потреблять трагедии в их оригинальном виде.
В 1681 году поэт-лауреат Наум Тейт посмотрел на величайшую трагедию Шекспира — «Короля Лира» — и пришёл к выводу, что это невыносимо мрачный текст, который следовало бы исправить.
Оригинальный «Лир», как вы помните, заканчивается абсолютной, бессмысленной катастрофой: все хорошие герои умирают, Корделию вешают, Лир умирает от горя с её телом на руках. Зло повержено, но и добро уничтожено вместе с ним.
Тейт переписал финал. Лир остаётся жив, восстанавливает рассудок и уходит на почётную пенсию. Корделия не погибает. Тейт придумывает ей романтическую линию с хорошим парнем Эдгаром, и в финале они играют пышную свадьбу. Добро вознаграждается властью, злодеи жёстко наказаны. Занавес!
Меня поражает в этой истории не то, что один писатель переписал другого. Шокирует реакция культуры: адаптация Тейта вытеснила оригинал Шекспира на сто пятьдесят лет, Карл! С 1681 по 1838 год на сценах Англии не сыграли ни одного оригинального «Короля Лира». Величайшие актёры эпохи играли фальшивую, приторную версию Тейта. Литературный истеблишмент — включая влиятельного критика Сэмюэла Джонсона — предпочли защищать этот вандализм.
Джонсон прямо писал, что смерть невинной Корделии у Шекспира слишком глубоко травмирует психику зрителя, а потому победа добра у Тейта — это правильное и по-настоящему моральное искусство.
В XIX веке викторианская эпоха предпочла продолжить это варварство. В 1807 году вышел первый вариант «Семейного Шекспира» (The Family Shakespeare) Томаса Боудлера, значительную часть редакторской работы выполнила Генриетта Боудлер, сестра Томаса, хотя в истории закрепилось его имя.
Год спустя появилось расширенное издание, уже под именем Томаса и охватывающее все пьесы. Боудлер прошёлся по текстам со скальпелем нравственной цензуры: вырезал скабрезные шутки и намёки на секс (а Шекспир обожал грубый юмор площадей), удалил богохульства, смягчил сцены насилия. Именно там самоубийство Офелии в «Гамлете» превратилось в «случайное падение в воду» — ведь осознанное самоубийство есть грех, о котором нельзя читать приличным леди. В последствии фамилия Боудлера стала нарицательной: глагол «баудлеризировать» стало означать «издавать с цензурными пропусками», «выхолащивать», «изуродовать текст ради соблюдения приличий».
Требование хэппи-энда и моральной чистоты героев, вовсе не современное изобретение Голливуда. Это один из древнейших защитных механизмов человеческой психики, существующий в любую эпоху и в любой культуре. Читатель требует от литературы поддержания иллюзии «справедливого мира», когнитивного искажения, согласно которому хорошие вещи обязательно случаются с хорошими людьми. Когда оригинальный Шекспир бил публику по лицу фактом, что вселенной абсолютно безразлична человеческая добродетель и невинные гибнут просто так, публика предпочла на полтора века отменить Шекспира, заменив его сладкой иллюзией.
А было ли у вас такое, когда финал произведения казался несправедливым, и вам хотелось его переписать?