— Вы знаете, что говорят о вас? — мужчина произнес это с ледяной усмешкой, не повышая голоса, но сидевшие в соседней ложе обернулись. — Что вы спите с каждым, кто может быть полезен.
Женщина медленно поставила бокал с шампанским и повернулась. В полумраке императорской ложи Большого Венского оперного театра ее глаза казались почти черными — два бездонных колодца, в которых тонула репутация любого мужчины.
— А вы знаете, что говорят о вас, князь Меттерних? — голос звучал мягко, почти ласково. — Что вы продали бы родную мать, если бы Наполеон предложил хорошую цену.
Клеменс фон Меттерних, министр иностранных дел Австрийской империи, человек, перед которым трепетала вся Европа, на мгновение растерялся. Никто не смел говорить с ним таким тоном. Никто, кроме этой женщины.
— Вы дьяволица, герцогиня, — выдохнул он.
«Дьяволица» взяла его под руку, и они вышли в коридор, где толпились дипломаты, гвардейцы и дамы, жаждущие хоть краем глаза увидеть ту самую курляндскую авантюристку, о которой судачила вся Вена. Меттерних чувствовал тепло ее пальцев сквозь тонкое сукно мундира, и это тепло обжигало сильнее любого огня.
— Зачем вы это делаете? — тихо спросил он, когда они остановились в нише у окна, выходящего на заполненную экипажами улицу. — Зачем вы играете со мной, с императором, со всеми? Вам мало власти, мало денег, мало мужчин у ваших ног?
— Мало, — просто ответила она. — Мне всегда было мало. Вы, мужчины, можете править миром открыто — мы правим тайно. И это слаще.
Она не лукавила. Вся ее жизнь была доказательством этих слов.
Катарина Фридерика Вильгельмина Бенигна фон Бирон появилась на свет 8 февраля 1781 года в курляндской Митаве, в семье, имя которой в России произносили либо с ненавистью, либо со страхом.
Дед, Эрнст Иоганн Бирон, вошел в историю как всесильный фаворит императрицы Анны Иоанновны, фактический правитель империи на протяжении десяти лет. «Бироновщина» — так назвали это время, время засилья иноземцев, доносов и казнокрадства, хотя сам Бирон в творившемся был не так уж и виноват — просто пользовался тем, что было доступно.
Когда Анна умерла, Бирона свергли, судили и приговорили к смерти, но помиловали, сослали в Сибирь, откуда он вернулся лишь спустя двадцать лет, получив обратно Курляндию от милостивого Петра III.
Отец Вильгельмины, Петр Бирон, последний герцог Курляндии, был человеком непростым. Он унаследовал от отца не только титул, но и миллионное состояние, однако характер имел скверный. Мать, Доротея фон Медем, напротив, слыла женщиной редкого ума и красоты, державшей в руках и мужа, и двор, и любовников, которых у нее было предостаточно.
Вильгельмина росла в атмосфере роскоши и интриг. Митавский дворец, выстроенный Растрелли, поражал воображение: огромные зеркала, паркет из ценных пород дерева, оранжереи с диковинными растениями. Девочка говорила по-немецки, по-французски, по-русски и по-английски, играла на клавесине, рисовала, танцевала лучше любой профессиональной танцовщицы. Но главным ее даром было умение видеть людей насквозь и использовать их слабости.
Граф Людвиг фон Кобенцль, австрийский посланник при русском дворе, гостивший в Митаве, писал в Вену: «Юная принцесса Бирон обещает стать либо украшением своего времени, либо его проклятием. В ее глазах светится ум, опасный для мужчин. Дай Бог, чтобы она вышла замуж поскорее и сидела дома с детьми, иначе Европа получит новую Мессалину».
Он ошибся в одном: замужество не спасло бы Европу от Вильгельмины. Оно и не спасло.
Когда Вильгельмине исполнилось семнадцать, отец задумал выдать ее за сына великого Суворова — Аркадия. Переговоры шли долго и нудно: Суворов-старший, уже осиянный славой, торговался о приданом так, словно брал штурмом турецкую крепость. Едва договорились, как в январе 1800 года скончался Петр Бирон, свадьбу отложили из-за траура. В мае того же года умер сам Суворов. И семья Биронов, взвесив все, решила: брак с его сыном, оставшимся без влиятельного отца, не так уж выгоден. Жениху отказали.
Истинная причина, впрочем, крылась в другом. Пока шли переговоры, семнадцатилетняя Вильгельмина влюбилась. Влюбилась так, как могут любить только женщины ее породы — безоглядно, безумно, погибельно.
Густав Мориц Армфельт был старше ее на двадцать четыре года. Шведский барон, генерал, кавалер всех мыслимых орденов, красавец, острослов, авантюрист — он явился в Митаву изгнанником, спасаясь от политических преследований на родине. Доротея фон Медем приняла его с распростертыми объятиями, но вскоре объятия стали слишком горячими: граф стал ее любовником. А заодно и любовником дочери.
Современник описывал Армфельта: «Высок, строен, носит мундир с иголочки, говорит так, что женщины падают в обморок, а мужчины хватаются за шпаги. Имеет привычку целовать руку дамам чуть дольше приличий и смотреть в глаза так, будто видит душу насквозь. Опаснейший человек».
Вильгельмина увидела его впервые на балу. Он танцевал с ее матерью, что-то дрогнуло в девичьем сердце. Через полгода, оставшись с ним наедине в оранжерее, где цвели померанцы, девушка сама поцеловала его.
— Вы погубите себя, дитя, — прошептал кавалер, но не отстранился.
— Я уже погибла, — ответила девица.
В 1800 году от этой связи родилась девочка, которую назвали Густавой и отправили в Финляндию к родственникам Армфельта, Вильгельмина больше никогда ее не видела. Сами роды оказались тяжелыми, и врачи объявили приговор: детей у нее больше не будет.
Чтобы скрыть скандал, мать выдала Вильгельмину замуж за принца Луи де Рогана. Французский аристократ с древнейшей родословной сидел в долгах как в шелках и был счастлив получить богатую невесту, пусть и с "сюрпризом". Брак продлился до 1805 года — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы оформить развод. В том же 1805 году Вильгельмина вышла замуж за князя Василия Трубецкого, но и этот союз развалился через год: князь оказался ревнив, а Вильгельмина не привыкла принадлежать одному мужчине.
— Ты ведешь себя как публичная женщина! — кричал муж после особенно откровенного кокетства Вильгельмины на людях.
— Я веду себя как свободная женщина, — отвечала она. — Если для вас это одно и то же — это ваша печаль.
Вскоре Вильгельмина от мужа ушла, забрав часть состояния и направилась в Вену — город, где в те годы решались судьбы Европы.
Вена встретила курляндскую герцогиню Саган настороженно: внучка одиозного Бирона, дважды разведенная, что могло быть более скандальным? Но когда Вильгельмина арендовала дворец на Йозефплац, когда ее выезд запрягли четверкой белых лошадей, когда в ее салон потянулись сливки австрийской аристократии, настороженность сменилась любопытством, а любопытство — восхищением.
Князь Шварценберг, один из влиятельнейших людей империи, писал другу: «Герцогиня Саган — явление необыкновенное. Умна, как мужчина, прекрасна, как ангел, и опасна, как сам дьявол. Когда она говорит, слушаешь, забывая дышать. Когда молчит — хочется говорить, лишь бы услышать ее ответ. Берегитесь ее, мой друг: такие женщины не проходят бесследно».
Меттерних появился в салоне Саган в начале 1813 года. К тому времени он уже был женат на Элеоноре Кауниц, женщине тихой и преданной, родившей ему четверых детей, но брак не мешал ему крутить романы — один громче другого. Последней пассией князя была княгиня Екатерина Багратион, красавица, прозванная «русской Андромедой» за необычайную белизну кожи и точеную фигурку. От Меттерниха Багратион родила дочь Клементину и… изменила ему с русским императором Александром.
— Вы слишком долго смотрите на меня, герцогиня, — сказал Меттерних при первой встрече, целуя Вильгельмине руку. — Это опасно.
— Я всю жизнь делаю опасные вещи, князь, — ответила она. — Я привыкла.
Через неделю Меттерних стал ее любовником. Эта связь длилась два года и вошла в историю как одна из самых бурных в дипломатической среде. Шестьсот писем — он обнажал перед ней душу, доверял государственные тайны, просил совета. «Ты, причинившая мне столько зла, что вся вселенная не смогла бы когда-нибудь возместить мне его, — писал он в одном из писем. — Ты, исчерпавшая все силы моей души, ты ставишь под угрозу мое существование в момент, когда моя жизнь связана с вопросами, от которых зависит участь целых поколений. Ты навсегда останешься в моем сердце».
До 1813 года Меттерних занимал осторожную профранцузскую позицию, выжидая, как сложится военная кампания Наполеона в России. Но под влиянием Вильгельмины, ненавидевшей Бонапарта той жгучей ненавистью, на которую способны только женщины, он начал склоняться к мысли, что Австрия должна вступить в антинаполеоновскую коалицию.
«Корсиканское чудовище», — называла Вильгельмина императора французов, и эти слова звучали в ушах Меттерниха, когда он принимал судьбоносные решения.
В сентябре 1814 года в Вене открылся конгресс, который должен был перекроить карту Европы после падения Наполеона. Город наводнили монархи и дипломаты. Балы сменялись приемами, приемы — тайными свиданиями. В этой круговерти Вильгельмина, «курляндская Клеопатра», чувствовала себя рыбой в воде.
И тут на "сцене" появился император Александр I, красавец, мистик, любимец женщин, русский царь давно привлекал внимание герцогини Саган. После очередного бала, Александр сам подошел к ней.
— Вы единственная женщина здесь, с которой можно говорить о политике, не боясь, что она начнет хлопать ресницами, — сказал император.
— Вы единственный мужчина здесь, с которым можно говорить о любви, не боясь, что он начнет рассуждать о политике, — ответила Вильгельмина.
Начавшийся роман развивался стремительно. Император, привыкший к поклонению, находил в Вильгельмине редкое сочетание ума и страсти, она не боялась спорить с ним о политике, не падала в обморок от его величия, не просила подарков. Женщина требовала только одно — быть первой.
А это как раз было проблемой: первой, хотя бы формально, считалась другая — княгиня Екатерина Багратион, все еще надеявшаяся вернуть расположение русского царя. Ситуация накалилась до предела, когда выяснилось, что обе женщины живут в одном отеле «Пальм» на одном этаже, дверь в дверь.
Каждое утро лакеи, принимая плащи у ночных посетителей, докладывали хозяйкам, кто и в котором часу покидал соперницу, новости стоили дороже любых дипломатических депеш, а Вена с упоением следила за развитием событий.
Меттерних, узнав о романе Вильгельмины с русским императором, пришел в ярость. Он метался между женщинами, но теперь выбор стоял иначе: не между бывшей любовницей Екатериной Багратион и нынешней — Вильгельминой Саган, а между гордостью и страстью.
— Выбирайте, — заявил он Саган при встрече. — Или я, или император Александр.
— Я выбираю свободу, — ответила женщина. — С ним или с вами — неважно.
Меттерних ушел навсегда. Вернее, он пытался уйти навсегда, но до самой смерти между ними тянулась нить, которую не могли разорвать ни годы, ни расстояния.
Роман Саган с Александром оказался коротким, но ярким. Император был щедр, внимателен, но холоден — он никогда не принадлежал женщинам полностью, слишком занятый собственными мистическими исканиями и государственными заботами.
— Вы слишком независимы, герцогиня, — сказал он однажды. — Это пугает.
— А вы слишком зависимы от своего величия, — парировала она. — Это скучно.
Конгресс закончился в июне 1815 года, император уехал, Вильгельмина осталась. Она попыталась вернуть Меттерниха, даже предложила ему жениться на ней. Но тот отказался.
— Ты предала меня, — сказал он холодно. — Я не прощаю предательства.
Саган не стала долго грустить, в 1818 году она вышла замуж в третий раз — за графа Карла Рудольфа Шуленбурга. Этот брак, как и предыдущие, продержался недолго: герцогиня не была создана для клетки, пусть даже золотой.
Последние годы Вильгельмина провела в своем замке Ратиборжице в Богемии, окруженная молодыми девушками, которым покровительствовала. Самая известная из них — Божена Немцова, будущая чешская писательница. В своей повести «Бабушка» она позже изобразила герцогиню идеалом женщины — мудрой, сильной, прекрасной. Злые языки поговаривали, что Божена была ее дочерью, прижитой то ли от Армфельта, то ли от Меттерниха. Доказательств нет, но портретное сходство Божены с герцогиней Саган поражало.
Умерла Вильгельмина 29 ноября 1839 года в возрасте пятидесяти восьми лет. Похоронили ее в Сагане, в фамильном склепе Биронов. Все состояние унаследовала младшая сестра Паулина, которая всегда оставалась в тени.
В бумагах Вильгельмины нашли письмо, написанное за несколько дней до смерти: «Я прожила жизнь, о которой мечтала. Я любила тех, кого хотела, и бросала тех, кто надоедал. Я разбила столько сердец, что из них можно вымостить дорогу от Вены до Петербурга. И если ад существует — я зарезервировала там место в первом ряду. Но, Господи, как же это было весело».
Клеменс Меттерних пережил ее на двадцать лет, диктуя мемуары, он часто останавливался и смотрел на миниатюру с портретом женщины в алом платье. Внуки спрашивали: кто это? Он отвечал: «Моя самая большая ошибка и мое самое большое счастье».
Однажды, уже совсем старым, он сказал секретарю: «Знаете, чем отличаются великие женщины от просто красивых? Великие меняют историю, даже не касаясь государственных бумаг. Она изменила меня. А через меня — Европу. И ничего не попросила взамен».
Спасибо за лайки!