– Мама, я не спрашиваю. Я говорю: собирайся.
Светлана стояла посреди кухни в своём городском пальто, на каблуках, которые уже увязли в грязи у калитки. Чемодан привезла с собой — пустой. Поставила его у печки, как будто всё уже решено.
Я смотрела на дочь и молчала. Не от растерянности. От усталости. Этот разговор шёл два года. Каждый звонок, каждый приезд — одно и то же. «Мама, ты одна». «Мама, а если упадёшь?» «Мама, это безответственно». Слова менялись, суть — нет. Света хотела забрать меня в город.
Мне семьдесят четыре. Я живу в Сосновке сорок лет — приехали с мужем в восемьдесят шестом, когда Свете было восемь. Купили дом, разбили огород, поставили баню. Муж посадил антоновку у крыльца — кривая, с наклоном вправо, но каждый год в цвету. Его не стало двенадцать лет назад. Соседка Зоя ушла два года назад. Я осталась одна.
Двадцать три дома в Сосновке. Двадцать два — пустых. В моём горит свет.
– Мам, ну ты посмотри на себя, – Светлана обвела кухню рукой. – Банки какие-то, трава сушёная, кот облезлый. Ни магазина, ни больницы. До райцентра пятнадцать километров. Что ты тут делаешь?
На полках стояли банки — стеклянные, литровые, подписанные моим почерком. Мята. Ромашка. Зверобой. Чабрец. Подорожник с мёдом. Я собирала их каждое лето. Сушила, мешала, раскладывала. Не для красоты.
– Света, – сказала я. – Я никуда не еду. Это мой дом.
– Ма-ма! – она повысила голос. – У меня двушка. Комната тебе. Тёплый туалет. Аптека через дорогу. Что тебе тут?
Рыжик — кот, рыжий, не облезлый, просто худой — спрыгнул с подоконника и ушёл в другую комнату. Он не любил, когда кричали.
– Света, я не еду.
Дочь сжала губы. Эта привычка — поджимать тонкие губы перед тем как сказать что-нибудь тяжёлое — была у неё с детства. Раньше так делал отец.
– Ладно, – сказала она. – Ладно.
Вышла. Я слышала, как хлопнула дверь машины. Потом — голос: она звонила кому-то. Говорила быстро, зло. Я не подслушивала, но ветер нёс обрывки.
«Приезжай. Да, с Катей. Забираем. Она не понимает по-хорошему».
Я стояла у печки. Пальцы, сжатые на краю стола, расслабились. Два года одно и то же. Два года говорю — и опять сказала. Ничего нового. Но каждый раз — как будто впервые.
Рыжик вернулся. Запрыгнул на колени. Я гладила его, и он мурлыкал — глухо, утробно, как маленький мотор. За окном Светлана всё ещё говорила по телефону. А в доме пахло мятой, сушёной ромашкой и тёплым деревом. Тихо было. Хорошо.
Но я знала: Света позвонила Диме. Значит, приедут внуки.
Они приехали на следующий день. Дима — на своей машине, Катя с ним. Двадцать шесть и двадцать три. Выросли. Диму я видела на Новый год — заезжал на два часа, подарил коробку конфет и блендер. Зачем мне блендер — не объяснил. Катю не видела с прошлого лета.
Дима вошёл первым. Широкоплечий, стрижка короткая, почти под машинку. Голос низкий, громкий — привык перекрикивать.
– Бабуль, – сказал он с порога. – Мать рассказала. Хватит дурить, поехали.
Не «здравствуй». Не «как дела». Сразу к делу. В этом весь Дима.
– Здравствуй, Дима, – сказала я. – Чай будешь?
– Бабуль, какой чай? Мы приехали тебя забирать. Мама говорит, ты тут одна сидишь, как отшельница. Ни людей, ни дорог нормальных. Зимой замёрзнешь.
– Двенадцать зим уже не замёрзла.
– Ну ма-а, – это Светлана, из-за спины Димы. Вчера не уехала, ночевала в машине — или в соседней деревне, у знакомых. – Видишь? Даже Дима говорит!
Катя вошла тихо. Оглядела кухню. Банки на полках. Пучки трав под потолком. Печка, натопленная с утра. Рыжик на подоконнике. Катя всегда была наблюдательной.
Дима прошёл в комнату. Я услышала, как он открыл шкаф.
– Бабуль, давай я тебе вещи сложу. Что тебе нужно? Одежда, документы — и поехали. Дом потом продадим.
Я вошла в комнату. Дима стоял у шкафа с раскрытыми дверцами. В руках — моя сумка. Дорожная, синяя. Последний раз я ездила с ней к Свете на юбилей, три года назад.
– Положи, – сказала я.
– Бабуль.
– Дима. Положи. Я не просила собирать.
Он посмотрел на меня. Я стояла в дверях — невысокая, на голову ниже внука. Спину держала прямо. Руки — вдоль тела. Широкие ладони с коричневой каймой от земли.
– Бабуль, ну ты серьёзно?
– Серьёзно.
Он положил сумку. Не бросил — положил. Вышел на крыльцо. Я слышала щелчок зажигалки. Закурил.
Светлана зашла следом:
– Видишь? Она упёртая! Я же говорила!
И тоже вышла — к Диме, на крыльцо.
Катя осталась.
Я села за стол. Спина прямая. Не отдала. Не позволила. Каждый раз одно и то же — но каждый раз нужно заново.
Катя подошла. Молча села рядом. Взяла меня за руку. Ладонь у неё маленькая, тёплая. Мы сидели так минуту. Ничего не говорили. И не нужно было.
За окном Дима и Светлана спорили. Я не слушала. Катя гладила мне руку. Рыжик свернулся у ног. Тепло было.
Но разговор не кончился. Я знала.
Утром Светлана начала заново. За завтраком — я пекла оладьи, как всегда — она сидела за столом и говорила. Дима жевал молча. Катя ковыряла оладью вилкой.
– Мама, ты эгоистка, – Светлана говорила ровно, но в голосе была та самая интонация, которую я знала двадцать лет. Спокойный напор. Как вода точит камень. – Я не сплю ночами. Думаю: а если ей плохо? А если упала? Телефон тут ловит через раз. Скорая — когда приедет? Через час? Через два? Я из-за тебя с ума схожу. А тебе всё равно.
Я молчала. Не от того, что нечего сказать. От того, что на это нельзя ответить. Она говорила правду — свою правду. Она боялась. И эта правда бита была мне в лицо как обвинение.
– Света, – начала я.
– Нет, мама, подожди. Ты послушай. Вот Дима — он работает. Катя — учится. Я — пашу с утра до ночи. И вместо того чтобы жить спокойно, мы все думаем про тебя. Потому что ты — одна. В пустой деревне. С котом и банками.
«С котом и банками». Я посмотрела на полки. Мята. Ромашка. Зверобой. Подорожник с мёдом.
Во дворе загудела машина. Я выглянула.
У калитки остановился старый «жигулёнок». Вышла женщина — лет сорока пяти, в резиновых сапогах и платке. Наталья. Из Горелова, это семь километров. Она приезжала раз в месяц — за травяными сборами. У её свекрови астма, и аптечные сиропы не помогали. Я делала сбор: мать-и-мачеха, чабрец, корень солодки, мёд. Наталья говорила, что свекровь дышит с ним легче.
Я вышла на крыльцо.
– Валентина Егоровна! – Наталья улыбнулась. – Я за сбором. Антонина Павловна просила передать — помог. Кашель почти прошёл.
Я кивнула. Зашла в дом, достала с полки банку с готовым сбором. Вынесла.
Светлана стояла у крыльца. Смотрела.
– Вот, – сказала она, когда Наталья уехала. Голос был звонкий, как натянутая струна. – Вот из-за этого, мам. Из-за банок. Из-за этих бабушкиных рецептов. Ты сидишь тут, варишь свои зелья, а мы — нервничаем.
Дима стоял рядом. Катя — у окна.
Я посмотрела на дочь. На внука. На внучку.
– Света, – сказала я. – Я не суеверная бабка. У Антонины Павловны свекровь кашляет каждую зиму. Ей восемьдесят один год. Аптечное не берёт. А мой сбор — берёт. Она дышит. Наталья ездит ко мне раз в месяц, потому что больше ей ехать некуда. В райцентре фельдшер принимает три дня в неделю, и очередь — до обеда.
Я говорила спокойно. Не оправдывалась. Не просила понять. Просто сказала как есть.
– Я нужна людям, Света. И себе. И это мой выбор.
Светлана отвернулась. Я видела, как она сжала кулаки. Потом разжала. Ушла в машину.
Наталья уехала. Светлана сидела в машине с закрытыми окнами. Я стояла во дворе одна. Дышалось ровно. Не оправдывалась. Не кричала. Сказала как есть. Впервые — при внуках.
Дима подошёл позже. Сел на ступеньку крыльца. Долго молчал. Потом:
– Бабуль, а что за травы? Ты откуда знаешь, что от чего?
Я села рядом. И рассказала. Про бабку свою, Марию Тихоновну, которая лечила всю округу ещё до войны. Про книжку с записями — тетрадку в клеточку, исписанную карандашом. Про то, как я сама начала — тридцать лет назад, когда Зоя попросила помочь от бессонницы.
Дима слушал. Не перебивал. Я видела — ему интересно. По-настоящему.
– А мёд? – спросил он. – У тебя ульи же?
– Три штуки. В саду.
– Покажешь?
Я показала. Дима стоял у ульёв, смотрел, как пчёлы кружат, и молчал. Потом сказал:
– Нормально тут у тебя, бабуль.
Катя вышла на крыльцо.
– Бабушка, – сказала она. – А покажи нам деревню? Мы ведь давно не были. Я почти ничего не помню.
Мы пошли утром. Втроём — я, Дима, Катя. Светлана осталась в доме. Сказала — голова болит. Но я видела: ей просто не хотелось идти. Не хотелось видеть то, от чего она убежала тридцать лет назад.
Сосновка стояла тихая, майская. Черёмуха цвела у каждого второго забора — белыми гроздьями, сладкая до горечи. Заборы покосились. Дома — кто с заколоченными окнами, кто с провалившейся крышей. Дом Зои, бывшей соседки — ещё крепкий, но ставни закрыты. На двери — замок.
– Тут тётя Зоя жила? – спросила Катя.
– Да. Два года как нет её.
Мы шли по главной улице — она же единственная. Гравий, трава по краям, следы от моих резиновых сапог. Я ходила тут каждый день. Одна. Но дорога не заросла.
Дима шёл молча. Оглядывался. Когда-то он бегал тут мальчишкой — ему было лет пять-шесть, приезжал на лето. Купался в речке за околицей. Лазил на чердак к Зое. Гонял кур.
– Странно, – сказал он. – Я помню — тут было шумно. Собаки лаяли. Мужик какой-то на мотоцикле ездил.
– Иван Степаныч, – сказала я. – На «Урале». Тоже нет уже.
Мы дошли до конца улицы. За последним домом — тропинка, через берёзовую рощу, метров двести. Я знала её наизусть — каждый корень, каждый поворот.
– Куда идём? – спросил Дима.
– Сейчас увидишь.
Кладбище.
Небольшое — могил тридцать. Берёзы вокруг, тихо. Весной тут поют скворцы.
Дима остановился у ограды.
Кладбище было ухожено. Всё. Каждая могила. Оградки — покрашены. Кресты — ровные. Таблички — читаемые. Сорняков — нет. Цветы — живые, не искусственные. Нарциссы, тюльпаны, незабудки. Майские.
– Бабуль, – Дима говорил тихо. – Это ты?
– А кто?
Он молчал.
Я прошла вперёд. К могиле мужа. Деревянный крест, аккуратный, подновлённый прошлой осенью. Оградка — тёмно-зелёная. Я красила в сентябре. Цветы — нарциссы, посаженные три года назад. Жёлтые, яркие.
«Рогов Егор Павлович. 1948–2014».
Рядом — Зоя. Дальше — Кузнецовы, муж и жена. Иван Степаныч со своим «Уралом» — его могила крайняя, у берёзы.
Я ходила сюда каждую неделю. Полола, поливала цветы, подкрашивала, выравнивала кресты после зимы. Двенадцать могил. Двенадцать людей, которых я знала. С которыми жила рядом.
Катя стояла рядом. Взяла меня за руку — как вчера, молча.
– Бабушка, – сказала она. – Ты за всеми ухаживаешь?
– За всеми. У Кузнецовых дети в Новосибирске. У Ивана Степаныча — никого. Кто, если не я?
Дима стоял у могилы деда. Руки в карманах. Лицо — неподвижное. Я видела, как ходит кадык — сглатывал. Не плакал. Но стоял долго.
Потом повернулся.
– Бабуль, – сказал он. – Извини.
Одно слово. Но мне хватило.
Мы стояли втроём на деревенском кладбище, среди берёз и нарциссов, и молчали. Скворцы пели. Ветер трогал ветки. Солнце грело спину.
Я не чувствовала одиночества. Ни разу за два года не чувствовала. Потому что я была нужна — живым и ушедшим.
Вечером мы сидели за столом. Все четверо. Светлана тоже — она вышла из машины к обеду, зашла в дом, села. Ничего не сказала. Но села.
На столе — оладьи, мёд из моих ульёв, чай с мятой. Дима ел третий оладушек, макая в мёд. Катя пила чай маленькими глотками.
– Бабушка, – Катя поставила кружку. – Научи меня травы собирать. Я летом приеду. На две недели. Можно?
– Можно, – сказала я.
– И я, – Дима сказал это с полным ртом. Прожевал. – Ну, не травы. Но у тебя забор покосился. И баню надо подлатать. Я приеду в июне.
Светлана молчала. Потом тихо:
– Мам, я не хотела обидеть. Я просто боюсь за тебя.
– Я знаю, Света.
Мы пили чай. Рыжик спал на коленях у Кати. За окном темнело. Антоновка у крыльца белела цветами — старая, кривая, посаженная мужем в восемьдесят седьмом. Каждый год в цвету.
В доме пахло мятой, сушёной ромашкой и тёплым деревом. Как всегда. Как сорок лет подряд.
Утром внуки уехали. Светлана — тоже. Чемодан — пустой — увезла с собой.
Я вышла на крыльцо. Антоновка цветёт. Пчёлы гудят в саду. Рыжик сидит на ступеньке, жмурится.
Обычное утро. Ничего особенного.
Двадцать три дома в Сосновке. Двадцать два пустых. В одном — свет, мёд, мята и свежие цветы на кладбище. Забирать приехали четверо. Уехали четверо. Ни одного чемодана не собрали. Странно: два года объясняла — не слышали. Один раз показала — услышали.