Катя услышала это в воскресенье вечером, когда Максим вернулся с футбола — злой, как бывал после проигрыша любимой команды, с запахом пива и той особенной раздражённостью, которая искала повод выйти наружу.
Повод нашёлся быстро.
Антошка разлил компот. Просто взял кружку, не удержал — шесть лет, руки ещё не слушаются как надо. Компот растёкся по столу, закапал на пол, попал на край дивана.
— Антон! — сказала Катя и уже встала за тряпкой.
Но Максим оказался быстрее.
— Ты вообще смотришь за ним?! — крикнул он. Не на Антошку — на Катю. — Сколько можно! Вечно что-то разольёт, разобьёт, наследит!
Антошка замер с пустой кружкой в руках. У него было такое лицо, какое бывает у детей, когда они ещё не поняли, что происходит, но уже чувствуют — что-то плохое.
— Максим, он не специально, — сказала Катя.
— Никогда специально! Всегда случайно! — Он швырнул куртку на кресло. — Мне твой отпрыск уже по горло, ты понимаешь? По горло!
Антошка поставил кружку на стол. Аккуратно, двумя руками. Слез со стула и тихо пошёл в комнату. Дверь за собой не закрыл — просто лёг на кровать лицом вниз и не шевелился.
Катя смотрела на закрытую наполовину дверь детской. Потом посмотрела на Максима.
— Вытри стол, — сказала она.
— Что?
— Вытри стол. Пожалуйста.
Она пошла к Антошке.
Он лежал на животе, лицом в подушку. Маленькая спина под полосатой пижамой — неподвижная, напряжённая, как бывает, когда ребёнок изо всех сил старается не показывать.
Катя села рядом, положила руку ему на спину.
— Антош.
Он не ответил.
— Антош, смотри на меня.
Он повернул голову — медленно, неохотно. Глаза сухие. Это было хуже слёз — что он не плакал.
— Ты злишься? — спросила она.
— Нет, — сказал он.
— Обиделся?
— Нет.
— Антошка.
— Мам, — сказал он, — я больше не буду пить компот за столом.
Катя смотрела на него. На этот серьёзный маленький рот, на этот взгляд — слишком взрослый для шести лет.
— Пей, сколько хочешь, — сказала она.
— Но Максим...
— Максим был неправ.
Антошка помолчал.
— Он меня не любит, — сказал он. Просто сказал — как констатацию факта, не как жалобу.
Катя не ответила сразу. Потому что правильный ответ — «любит, просто устал» — не шёл с языка. Она не умела врать Антошке. С самого начала решила — не врать. Слишком много вранья уже было в их жизни, ещё до Максима.
— Ложись спать, — сказала она. — Я приду поцелую.
Она вышла из детской и плотно закрыла дверь.
Максим сидел на кухне с телефоном. Компот с пола вытер — это Катя отметила. Значит, немного отошёл.
Она налила себе воды, выпила стоя у раковины. Потом обернулась.
— Максим, нам надо поговорить.
— Кать, я устал, — сказал он, не поднимая глаз от телефона.
— Я тоже устала. Поговорим.
Он отложил телефон. Посмотрел на неё с тем выражением, которое она научилась читать за два года — смесь раздражения и готовности к обороне.
— Ну говори.
— Ты сказал — твой отпрыск. Именно это слово.
— Кать, я погорячился.
— Максим. Ты сказал это при нём. Он слышал.
— Дети быстро забывают.
— Нет, — сказала Катя. — Нет, Максим. Дети не забывают такое. Они складывают. Каждый раз складывают — и помнят.
Он молчал.
— Это не первый раз, — продолжила она. — Ты кричал на него в прошлом месяце за рюкзак в прихожей. В сентябре — за то, что громко смотрел мультики. Это шестилетний ребёнок, Максим. Он не может вести себя как взрослый.
— Кать, я не обязан...
— Ты не обязан его любить, — сказала она. — Я никогда этого не требовала. Но кричать на него — это другое.
Максим встал, прошёл к окну. Стоял спиной к ней — широкие плечи, знакомый затылок.
— Я не готов к этому, — сказал он наконец. — Я думал, готов. Когда мы начинали — думал, справлюсь. Но это сложнее, чем я думал.
— Я знаю, что сложно.
— Ты не знаешь. — Он обернулся. — Я прихожу домой — и он везде. Его игрушки, его шум, его вещи. Я не могу расслабиться. Я всё время чувствую себя чужим в собственном доме.
— Это не твой дом, — тихо сказала Катя. — Это моя квартира.
Он посмотрел на неё. Что-то в его лице дрогнуло.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл.
— Я хочу, чтобы ты понял, что происходит.
— А что происходит, Кать?
— Происходит то, что мой сын слышит, что он тебе по горло. Что он лежит сейчас в комнате и думает, что это его вина. Что он уже решил не пить компот за столом, чтобы не расстраивать тебя. Ему шесть лет, Максим. Шесть.
Максим молчал.
— У него нет отца, — сказала Катя. — Виталий ушёл, когда Антошке было два года. Он его не помнит. И всё, что он знает о том, как мужчина относится к нему — это ты. Ты это понимаешь?
Он снова отвернулся к окну.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
— Хорошо, — сказала Катя. — Думай.
Она пошла к Антошке — поцеловать, как обещала. Он уже почти спал — дышал ровно, ресницы не дрожали. Она посидела рядом минуту, потом вышла.
Максим ночевал дома. Они не разговаривали — легли, каждый на свою сторону, в ту особую тишину, которая бывает между людьми, когда слова закончились, а что-то ещё не решено.
Утром Максим уехал на работу рано, до того как Антошка встал.
Позвонил в обед.
— Кать, мне надо забрать вещи.
Она слушала и молчала.
— Я не ухожу от тебя, — продолжил он. — Я ухожу из ситуации, которую не потяну. Это разные вещи.
— Для меня — одно и то же, — сказала она.
— Кать...
— Хорошо, Максим. Приезжай вечером, я скажу Антошке, что у тебя командировка.
— Зачем врать...
— Потому что ему шесть лет. Правду скажу потом, когда найду правильные слова. — Она помолчала. — Приезжай после восьми, он будет спать.
Максим приехал в половине девятого. Собирал молча, аккуратно — он вообще был аккуратным человеком, это Катя в нём ценила. Вещей оказалось немного: одежда, ноутбук, бритва, две книги с полки.
У дверей он остановился.
— Кать, я не хотел, чтобы так.
— Я знаю.
— Я правда думал, что смогу.
— Я знаю, Максим. Иди.
Он ушёл. Катя закрыла дверь, постояла в прихожей. Тихо. Только холодильник гудел на кухне да за стеной у соседей негромко работал телевизор.
Она зашла в Антошкину комнату. Он спал — разметался по всей кровати, как умеют спать только дети, занимая втрое больше места, чем нужно. Одна нога свесилась, Катя укрыла её одеялом.
Постояла над ним.
Антон Витальевич Серов, шесть лет. Любит динозавров и гречневую кашу с маслом. Боится громких звуков и незнакомых собак. Умеет читать по слогам и делает это с таким сосредоточенным лицом, что хочется смеяться и плакать одновременно. Когда расстраивается — не плачет, молчит. Это Катя считала своей виной — что научила его молчать, сама того не желая.
— Прости меня, — сказала она тихо. Он не услышал — спал.
Утром за завтраком Антошка спросил:
— Максим больше не придёт?
Катя посмотрела на него.
— Почему ты так думаешь?
— Его зубная щётка исчезла из ванной.
Катя поставила кружку на стол.
— Ты заметил.
— Я всегда замечаю, — сказал Антошка. — Мам, это из-за компота?
— Нет, — сказала она твёрдо. — Это не из-за компота и не из-за тебя. Это из-за взрослых вещей, которые сложно объяснить.
— Он меня не любил.
— Антош...
— Мам, я не расстраиваюсь. — Он ел кашу с совершенно спокойным видом. — Мне Серёжкин папа больше нравился. Он нам с Серёжкой скворечник помогал делать. Помнишь?
— Помню.
— Вот такой папа хороший.
Катя смотрела на сына и думала, что дети иногда расставляют всё по местам лучше, чем взрослые.
Серёжка был соседским мальчиком, лучшим Антошкиным другом. Жили этажом выше. Серёжкиного папу звали Андрей — Катя знала его шапочно: здоровались в лифте, иногда на детской площадке. Высокий, молчаливый, с Серёжкой всегда разговаривал серьёзно, как со взрослым.
Катя про него особо не думала. Просто сосед.
Прошло две недели.
Она возвращалась с работы поздно — задержалась, сдавала квартальный отчёт. Антошка был у мамы, Катя забирала его завтра. Она шла от автобуса через двор, уставшая, с тяжёлой сумкой, и думала о том, что дома надо поесть и лечь спать, и это всё, на что её хватит.
У подъезда стоял Андрей. Смотрел в телефон.
— Добрый вечер, — сказала Катя.
Он поднял голову.
— Добрый. — Помолчал. — Вы не видели Серёжку? Он должен был из школы прийти час назад. Телефон не берёт.
— Нет, не видела. — Катя остановилась. — Вы в школу звонили?
— Звонил. Говорят, ушёл в три. Я уже и к Мишке заходил, и к Феде...
— Антошкин класс в три не заканчивается, у них до четырёх, — сказала Катя. — Но у Антошки в классе есть Серёжина знакомая девочка — Варя Ершова. Хотите, я её маме напишу?
— Буду благодарен.
Катя написала. Варина мама ответила быстро: Серёжа был у них, заигрались, только что вышел, идёт домой.
— Идёт, — сказала Катя. — Через десять минут будет.
Андрей выдохнул. Видно было, как он выдохнул — всем телом, как отпускают что-то тяжёлое.
— Спасибо, — сказал он. — Серьёзно. У меня уже всякое в голове крутилось.
— Понимаю. — Катя знала это чувство — когда ребёнок не там, где должен, и телефон молчит. — Они просто забывают про время.
— Забывают, — согласился он. — Я сам такой был.
Они постояли немного — неловко, как стоят малознакомые люди, когда повод для разговора исчерпан, но уходить почему-то не хочется.
— Антошка у вас? — спросил он.
— У бабушки. Забираю завтра.
— Серёжка без него скучает. Говорит — Антошка лучший друг.
— Антошка тоже так говорит, — сказала Катя. И добавила: — Он ещё говорит, что вы хороший папа. Что скворечник делали вместе.
Андрей чуть улыбнулся — неожиданно, почти смущённо.
— Серёжка захотел. Я только инструменты держал.
Из-за угла показался Серёжка — бежал, рюкзак прыгал на спине.
— Пап, я у Вари был! — крикнул он ещё издалека.
— Я знаю, — сказал Андрей. — Поднимайся.
Серёжка уже был у подъезда, уже тянул дверь, и у Кати оставалась секунда до того, как они уйдут.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, — ответил Андрей. — И спасибо ещё раз.
Она поднялась к себе, поставила сумку у двери, разулась. В квартире было тихо — непривычно тихо, без Антошки. Она всегда немного терялась в этой тишине.
Сварила суп, поела стоя у плиты, позвонила маме — услышала Антошкин голос на фоне, он что-то рассказывал бабушке про динозавров, громко и с подробностями.
— Мам, поставь его, — попросила Катя.
— Антон! — крикнула мама. — Иди сюда, мама звонит!
Топот. Сопение в трубку.
— Мам, ты знаешь, что диплодок мог весить пятьдесят тонн?
— Не знала.
— Пятьдесят! Это как десять слонов!
— Это много.
— Очень много. Мам, ты завтра рано приедешь?
— После работы.
— А пораньше не можешь?
— Постараюсь пораньше.
— Хорошо. Мам, я тебя люблю.
— Я тебя тоже, — сказала Катя.
Она убрала телефон и долго ещё сидела за столом. За окном был обычный вечер — фонари, машины, чьё-то окно напротив, в котором двигались силуэты.
Она думала о Максиме. Не с обидой — обида куда-то ушла уже, растворилась. Просто думала. Два года — это не мало. Он был неплохим человеком. Просто не тем.
Потом почему-то вспомнила Андрея — как он стоял у подъезда и смотрел в телефон, и как выдохнул, когда узнал, что Серёжка у Вари. Так выдыхают только те, кто по-настоящему.
Она улыбнулась этой мысли и сама на себя удивилась.
Прошло ещё несколько недель. Они с Андреем стали здороваться иначе — не просто кивать, а останавливаться на минуту. Говорили про детей, про школу, однажды про кино, которое оба случайно посмотрели по телевизору в одну ночь.
Антошка с Серёжкой зачастили друг к другу — то один поднимался, то другой спускался. Катя иногда сталкивалась с Андреем в дверях, когда забирала сына.
В один из таких вечеров Андрей сказал — немного в сторону, как говорят о чём-то необязательном:
— Тут рядом открылось кафе. Говорят, хорошее. Я всё собираюсь зайти.
— Я видела, — сказала Катя. — Мимо хожу.
— Может, зайдём как-нибудь. За компанию.
Он смотрел не на неё — на Антошку и Серёжку, которые в прихожей что-то делили, кажется, наклейки.
— Может, зайдём, — сказала Катя.
Антошка поднял голову. Смотрел на маму, потом на Серёжкиного папу.
— А мы тоже пойдём? — спросил он.
— Посмотрим, — сказала Катя.
— Мам, — сказал Антошка, — там пирожные есть. Я видел через стекло.
— Ты всё замечаешь, — сказала Катя.
— Всегда, — согласился он и снова занялся наклейками.
Андрей поймал её взгляд и чуть улыбнулся — той же неожиданной, почти смущённой улыбкой, которую Катя уже начинала узнавать.
Она улыбнулась в ответ.
За окном подъезда шёл снег — первый в этом году, мягкий, неторопливый, ложился на козырёк и на машины во дворе. Антошка вдруг вскочил и прилип к маленькому окошку над домофоном.
— Мам, снег! — закричал он. — Мам, первый снег!
— Вижу, — сказала Катя.
— Серёжка, снег! — Антошка схватил друга за рукав. — Пошли смотреть!
— Они никуда не пойдут, — сказал Андрей, — уже темно.
— Завтра, — сказала Катя. — Завтра снег ещё будет, пойдёте.
Антошка посмотрел на неё с видом человека, которому обещали серьёзную вещь.
— Точно будет?
— Точно.
Он немного подумал и решил поверить.
Жизнь продолжалась — как всегда, немного не так, как планировалось. Но продолжалась. И снег шёл. И завтра он ещё будет — Катя знала это точно.