— То есть твоя сестра уже всё распланировала и весь свой отпуск я потрачу на ремонт её квартиры? — Катя стояла посреди кухни, сжимая в руке тонкий пластиковый прямоугольник билета, который всего пять минут назад собиралась торжественно вручить мужу.
Дима стоял напротив, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Так он делал всегда, когда чувствовал, что разговор пойдет тяжелый. Эта поза перекрывала выход, хотя дверь была слева. Просто привычка.
— А что тебя не устраивает? Это же семья, — сказал он, глядя куда-то в сторону холодильника. — У тебя просто руки золотые, мать моя всегда это говорила. Неужели для родного человека жалко?
Катя моргнула. Билеты в Сочи, две недели в июне, пансионат с завтраками — она копила на них полгода, откладывала понемногу с каждой зарплаты. Хотела сделать сюрприз. Дура.
— Дима, я купила билеты, — тихо сказала она, протягивая руку. — На послезавтра. Мы должны были лететь.
Дима посмотрел на билеты, потом на неё. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность, но быстро исчезло, сменившись привычной уверенностью.
— Ну, сдашь. Или обменяешь. Лена же не специально, ей квартиру дали сейчас. Ты представляешь, как ей тяжело? Двое детей, муж вечно в разъездах, а тут ремонт. А у тебя руки откуда надо растут. Помнишь, как мы в прошлом году стену выровняли? Лучше, чем те отделочники делали.
Катя помнила. Она помнила, как они вдвоем, она и Дима, выходные за выходными штукатурили эту стену в их собственной квартире. Как она училась, как злилась, как потом гордилась результатом. Это было их общее дело. А теперь её умение становилось просто ресурсом — для чужого ремонта.
— Я не хочу обменивать, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хочу на море. Я устала. Ты знаешь, какая у меня была зима? Отчетный период, проверки, я домой приходила в десять вечера. Я эти две недели как манны небесной ждала.
— Ой, ну какая ты уставшая, — Дима отмахнулся, и этот жест резанул сильнее, чем слова. — Ты на заводе не работаешь, в бухгалтерии своей сидишь в тепле. А Лена с двумя пацанами реально выматывается. Помочь человеку — святое дело.
Катя опустилась на табуретку. Ноги вдруг перестали держать. Она смотрела на билеты и думала о том, что эти две бумажки стоили ей трёх отказов от новых сапог, четырех месяцев без кофе в кофейне и одной очень унизительной просьбы к начальнику дать именно эти даты.
— А почему я? — спросила она, поднимая глаза. — Почему именно я должна ехать к твоей сестре и делать там ремонт? Пусть нанимает рабочих.
— Денег нет у неё на рабочих, — терпеливо, как ребенку, объяснил Дима. — Ипотека, дети, садик. А мы же семья. И потом, она же не чужая. Неужели тебе для моей сестры жалко двух недель?
— Для твоей сестры мне не жалко, — Катя чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. — Но я хотела провести эти две недели с тобой. Мы же вместе планировали. Море, прогулки, чтобы никто не трогал.
— Так мы и будем вместе! — Дима оживился, решив, что нашел аргумент. — Мы поедем к Лене, будем там жить. Вечерами будем вместе чай пить, гулять с детьми. Ну чем не отдых?
Катя закрыла глаза. Она представила себе этот «отдых». Чужая квартира, запах краски, шум чужих детей, а она с утра до вечера с шпателем и валиком. И Дима, который будет сидеть на диване, пить чай и говорить, что она молодец.
— А ты? — спросила она, открывая глаза. — Ты будешь мне помогать?
Дима замялся. Всего на секунду, но Катя заметила.
— Ну, я же мужчина, — сказал он, пожимая плечами. — Мне тяжелую физическую работу делать не с руки. Я буду по мелочи: гвозди забить, розетки поменять. А основную отделку ты лучше делаешь, сама знаешь.
Катя знала. Она знала это с самого начала их разговора. Дима никогда не умел делать то, что не хотел. Он умел только говорить о том, что надо помогать родным.
— А если я откажусь? — спросила она тихо.
Дима удивленно поднял брови. Казалось, такая мысль даже не приходила ему в голову.
— В смысле откажешься? — переспросил он. — Ты серьёзно? Из-за какой-то поездки на море ты готова поссориться с моей семьёй? Ты понимаешь, что Лена на тебя обидится, мать узнает, и что они обо мне подумают? Что у меня жена — эгоистка, которой на всех наплевать?
— А что они подумают обо мне? — голос Кати дрогнул. — Что я обязана пахать на их ремонт в свой единственный отпуск?
— Никто не говорит "пахать", — Дима вздохнул с видом мученика. — Просто поможешь немного. Две недели пролетят — не заметишь. Зато потом Лена век благодарна будет. И мне спокойно.
Катя снова посмотрела на билеты. Красивые такие, с пальмами и морем. Она представляла, как они с Димой идут по пляжу, вечером сидят в кафе, смотрят на закат. Представляла это полгода. А теперь всё рушилось.
— А моё желание? — спросила она, и голос её предательски дрогнул. — Мои планы? Моя мечта об этом отпуске? Это ничего не значит?
Дима подошёл и сел рядом. Взял её за руку, заглянул в глаза. Лицо у него стало мягким, почти умоляющим.
— Катюш, ну пожалуйста, — сказал он тихо. — Для меня сделай. Я же тебя никогда ни о чём таком не просил. Ну правда, это же моя сестра. Если я ей сейчас не помогу, она меня своим мужем считать перестанет. А мне с ней ещё жить. И с матерью. Они же обидятся, и потом вся семейная жизнь псу под хвост пойдёт. А ты у меня умница, красавица, ты всё умеешь. Сделаешь ремонт — все ахнут, какая у меня жена золотая. И Лене хорошо, и мне приятно.
Катя молчала. Она смотрела на их соединённые руки и думала о том, что никогда раньше не замечала, какие у Димы холодные пальцы.
— Мы съездим на море потом, — продолжал он, чувствуя, что она колеблется. — Осенью, например. Или в следующем году. Куда оно денется, это море? А помочь надо сейчас.
— Осенью у меня не будет отпуска, — тихо сказала Катя. — Я его уже отгуляла, эти две недели.
— Ну, договоришься с начальником, — отмахнулся Дима. — Ты же умеешь. Планом каким-нибудь разживешься.
Катя убрала руку. Встала, подошла к окну. За окном был обычный вечерний двор: бабушки на лавочке, мамаши с колясками, мальчишки гоняют мяч. Всё как всегда, всё привычно. И только у неё внутри всё переворачивалось.
— А если я не поеду? — спросила она, не оборачиваясь. — Если я скажу "нет"?
Дима молчал долго, очень долго. Катя уже решила, что он не ответит.
— Тогда я поеду один, — сказал он наконец. — Помогу Лене сам, чем смогу. А ты оставайся здесь. Только потом не обижайся, что я тебя бросил. Потому что я семью бросать не собираюсь. А ты, видимо, собралась.
Катя резко обернулась. Дима стоял у стола, сложив руки на груди. Лицо у него было обиженное, как у ребёнка, которому не купили игрушку.
— Я не собираюсь бросать семью, — сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я просто хочу, чтобы мои желания тоже что-то значили.
— Твои желания значат, — кивнул Дима. — Но сейчас важнее желания Лены. Потому что у неё реальная проблема, а у тебя просто каприз.
— Каприз? — переспросила Катя. — Две недели на море, о которых мы договаривались полгода, это каприз?
— Ну, не каприз, но... — Дима махнул рукой. — Кать, ну правда, включи голову. Ну какое море? У нас денег лишних нет, ты же сама копила. А тут хоть поживём бесплатно, покушаем, пообщаемся с роднёй. Ну что плохого?
— Я копила на море, — медленно, по слогам, сказала Катя. — На море, а не на ремонт у твоей сестры.
— Так ремонт же не для чужого дяди, — терпеливо объяснил Дима. — Для Лены. А Лена — это семья. А семья — это главное. Ты же за меня замуж выходила, ты знала, что у меня мать и сестра есть.
Катя опустилась на табуретку. Голова кружилась, в висках стучало. Она вдруг остро пожалела, что вообще купила эти билеты. Если бы не они, можно было бы просто согласиться, поехать, перетерпеть. А теперь выбор стоял перед ней острым ножом: или прогнуть и потерять уважение к себе, или встать стеной и разрушить то, что они строили четыре года брака.
— Когда ехать? — спросила она тихо.
Дима просиял. Подошёл, обнял её сзади, прижался щекой к макушке.
— Завтра, — сказал он радостно. — Лена сказала, завтра уже можно заезжать, ключи даст. Мы поможем ей с переездом, а потом сразу за ремонт. Ты же у меня умница, ты быстро всё сделаешь.
Катя сидела не шевелясь. Смотрела на билеты, которые всё ещё сжимала в руке. Пальмы, море, закат. Красивая картинка, которая никогда не станет реальностью.
— А билеты? — спросила она. — Что с ними делать?
— Сдай, — сказал Дима, целуя её в макушку. — Или оставь на память. В рамку повесь. Будешь вспоминать, как чуть на море не уехала.
Он засмеялся собственной шутке. Катя не засмеялась.
Она смотрела в окно на темнеющее небо и думала о том, что в этом небе через два дня должен был быть самолёт. Самолёт, который унес бы её от всего этого. От кухни с её вечными проблемами, от мужа, который не слышит, от сестры, которая считает, что ей все должны.
Самолёт не улетит. Завтра она поедет делать ремонт в чужую квартиру. И будет улыбаться, потому что так надо. Потому что семья.
Только почему-то внутри не было ни тепла, ни чувства правильности этого решения. Была только пустота и глухая, холодная злость на себя за то, что не смогла сказать "нет".
Дима ушёл в комнату смотреть телевизор, довольный, что всё уладилось. Катя осталась на кухне одна. Она сидела и смотрела на билеты до тех пор, пока за окном не стало совсем темно. Потом аккуратно сложила их в конверт и убрала в ящик стола.
На самый верх, под коробку с нитками и иголками. Подальше от глаз.
Завтра начиналась другая жизнь. Жизнь, в которой она будет делать ремонт у золовки. И делать вид, что всё хорошо. Что она рада помочь. Что море подождёт.
Море подождёт. А вот она сама — дождётся ли? Или так и будет всю жизнь разменивать свои мечты на чужие ремонты, потому что "это же семья"?
Катя закрыла ящик и долго сидела в темноте, слушая, как за стеной грохочет телевизор. Голос Димы, голоса ведущих, смех из какой-то передачи. А в её душе не было смеха. Только усталость и предчувствие чего-то нехорошего, что обязательно случится там, в этой самой Лениной квартире, куда они едут завтра.
Она ошиблась. Нехорошее случилось не завтра. Оно началось прямо сейчас, в этот самый момент, когда она промолчала и согласилась. И это было только начало.
К дому Лены подъехали ближе к обеду. Район был спальным, но не новым — пятиэтажки хрущёвской поры, облупленная краска на стенах, тополиный пух сугробами лежит вдоль тротуаров. Катя смотрела в окно такси и думала о том, что море выглядело бы совсем иначе. Там сейчас, наверное, жара, пахнет солью и йодом, а здесь пахло бензином и разогретым асфальтом.
— Приехали, — сказал Дима, расплачиваясь с водителем.
Катя вылезла из машины и потянулась, разминая затёкшую спину. Чемодан, который она собирала для моря, был набит лёгкими платьями и купальниками. Вчера вечером она перетрясла его почти со слезами, вытащила всё ненужное и запихнула вместо этого рабочие джинсы, старые футболки и кроссовки, которые давно просились на выброс.
Дима уже тащил чемодан к подъезду. Катя пошла за ним, разглядывая дом. Квартира Лены была на третьем этаже, лифта в доме не было. Чемодан пришлось тащить на себе, и пока они поднимались по обшарпанной лестнице с пятнами краски на стенах, Катя успела вспотеть и окончательно увериться в том, что всё происходящее — какая-то дурацкая ошибка.
Дверь открыли не сразу. Сначала за ней слышалась возня, детский плач, потом грохот упавшего предмета, и наконец щёлкнул замок.
Лена стояла на пороге — худая, с тёмными кругами под глазами, в растянутом спортивном костюме. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. За её юбку цеплялся мальчишка лет трёх, а из глубины квартиры доносился надрывный рев младенца.
— Ой, приехали наконец, — сказала Лена таким тоном, будто они опаздывали на несколько дней, хотя Катя точно знала, что приехали ровно в оговорённое время. — Проходите, только осторожно, у нас тут бардак, сами понимаете.
Катя перешагнула порог и оказалась в прихожей, заваленной коробками. Коробки стояли вдоль стен, громоздились одна на другую, из некоторых торчали вещи — одежда, посуда, какие-то свёртки.
— Ещё не разобрались, — пояснила Лена, перехватывая взгляд Кати. — Димка, привет. Ну что, молодцы, что приехали. Я уже тут без вас никак.
Она чмокнула брата в щёку, на Катю кивнула коротко, почти не глядя. Мальчишка у её ноги таращился на чужих, насупившись.
— А где Сергей? — спросил Дима, оглядываясь по сторонам.
— Сергей на работе, — Лена вздохнула так, будто это была личная трагедия вселенского масштаба. — У него командировка, а меня одну с двумя оставил. Сказал, через неделю вернётся. А мне что делать? Я тут разрываюсь.
Катя промолчала. Она вспомнила, как Дима говорил, что муж Лены постоянно в разъездах. Видимо, командировки у него были такие, что дома он не появлялся неделями.
— Проходите на кухню, чай пить будете? — Лена двинулась вперёд, не дожидаясь ответа. — А то я сама ещё не завтракала, с этими монстрами некогда.
Кухня была маленькая, с облупившимся подоконником и старой плитой. На столе громоздилась гора немытой посуды, в раковине тоже что-то плавало. Лена сгребла посуду в одну кучу, освободила угол стола и жестом пригласила садиться.
Катя села на табуретку, стараясь ни к чему не прикасаться. Дима устроился рядом, положив руку ей на плечо — жест, который должен был означать поддержку, но Кате почему-то стало только тяжелее.
— Ну, рассказывай, — сказал Дима сестре. — Что тут у тебя, какие планы?
Лена вздохнула, наливая чай из старого заварочного чайника. Вода была тёплой, заварка жидкой.
— Планы у меня грандиозные, — сказала она, ставя перед ними кружки. — Ремонт надо делать капитальный. Я тут стены посмотрела — штукатурка сыплется, обои старые, полы скрипят. Ванна вообще ужас. Хочу всё поменять.
Катя почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— А мы думали, косметический, — осторожно сказала она. — Поклеить обои, подкрасить...
— Какие обои! — Лена махнула рукой. — Тут сначала выравнивать всё надо. Я же не просто так квартиру взяла, мне тут жить. Мне нужно, чтобы всё красиво было. А вы же мне поможете, правда?
Она посмотрела на Диму с таким выражением, будто от этого зависела её жизнь.
— Конечно, поможем, — кивнул Дима. — Катя у нас мастер, она всё сделает.
Катя опустила глаза в кружку. В чае плавала чаинка.
— Ну и отлично, — Лена просияла. — Я тут уже и материалы присмотрела, и плитку в ванну. Вы же мне и плитку положите? А то я сама не умею.
— Катя и плитку может, — уверенно сказал Дима. — Она всё может.
— Дима, — тихо сказала Катя. — Я плитку никогда не клала.
Дима посмотрел на неё удивлённо.
— Ну, научишься, — сказал он. — Дело нехитрое. Лена, ты покажи, что там за материалы, мы посмотрим.
Лена уже тащила из коридора какие-то каталоги, листы с расчётами, обрывки обоев. Она раскладывала это на столе, прижимая локтями, чтобы не сдувало сквозняком из открытой форточки.
— Вот смотрите, — говорила она. — Это я в магазине присмотрела, цена хорошая. А это мне подруга посоветовала, говорит, качественное. Вот тут ванна, я хочу угловую, с гидромассажем. Дорого, конечно, но мы же для себя.
Катя смотрела на эти бумажки и не верила своим глазам. То, что Лена называла "ремонтом", тянуло на полную переделку квартиры. И всё это ложилось на её плечи.
— А где Сергей будет помогать? — спросила она. — Когда вернётся?
Лена поморщилась.
— Сергей руками не очень, — сказала она. — Он больше по документам. Да и некогда ему. Он же деньги зарабатывает, ипотеку платит. Так что вы уж как-то сами.
В прихожей зашумело, хлопнула дверь, и через минуту на кухню ввалился мужик в рабочей одежде — невысокий, плотный, с мясистым лицом и маленькими глазками.
— О, приехали, — сказал он, разглядывая Катю. — А это жена Димкина?
— Сергей, — представила Лена. — Мой муж. Он только на минутку, инструмент забрать.
Сергей подошёл к плите, заглянул в кастрюлю, не нашёл там ничего интересного и повернулся к Диме.
— Ну что, брат, пойдём? — сказал он. — У меня там в гараже движок, надо посмотреть. А то барахлит что-то.
Дима замялся, глянул на Катю.
— Иди, иди, — махнула рукой Лена. — Мы тут с Катей сами разберёмся. Женские дела.
Катя смотрела, как Дима поднимается, как идёт к выходу, даже не обернувшись. Дверь за ними захлопнулась, и в квартире стало тихо, если не считать детского плача из комнаты.
— Ну что, пойдём покажу, что делать, — сказала Лена, поднимаясь. — Времени у нас мало, а дел много.
Она повела Катю по квартире. Комнаты были такие же запущенные, как кухня. В одной стояли две кроватки, валялись игрушки, пахло несвежим бельём. В другой громоздились коробки с вещами, посреди комнаты стоял старый диван с продавленными подушками.
— Здесь будет спальня, — говорила Лена. — Тут стены надо выровнять, обои поклеить, пол поменять. А здесь детская. Там вообще жесть, штукатурка кусками отваливается.
Она показывала, объясняла, размахивала руками. Катя слушала вполуха, глядя на эти стены, на этот будущий фронт работ, и чувствовала, как силы утекают из неё, как вода из дырявого ведра.
— Ты не переживай, — вдруг сказала Лена, заметив её состояние. — Я тоже буду помогать. Как смогу. Днём, когда дети спят. А вечером, когда Сергей вернётся.
— Сергей же в командировке, — напомнила Катя.
— Ну, когда вернётся, — поправилась Лена. — Через неделю. А пока мы вдвоём. Ты главное говори, что нужно, я всё организую.
Она говорила это таким тоном, будто делала Кате огромное одолжение. Катя промолчала.
День тянулся бесконечно. Катя разбирала коробки, чтобы освободить место для работы, Лена периодически исчезала к детям, потом появлялась снова. Младший орал не переставая, старший бегал по квартире и что-то требовал. К вечеру Катя чувствовала себя выжатой как лимон.
Дима вернулся только часов в девять, когда уже стемнело. От него пахло бензином и чем-то ещё, мужским, гаражным. Он был довольный, весёлый.
— Ну как вы тут? — спросил он, заглядывая на кухню, где Катя пила чай в одиночестве.
— Нормально, — сказала Катя. — А ты?
— А мы с Серёгой движок посмотрели, — Дима сел напротив. — Он у него старый, «шестёрка», вечно ломается. Зато поговорили хорошо. Он мужик нормальный, свой.
— Угу, — Катя отхлебнула чай.
— Лена где?
— Детей укладывает.
Дима помолчал, потом спросил:
— Ты чего такая кислая? Устала?
— Устала, — кивнула Катя. — Дима, тут не косметический ремонт. Тут всё переделывать надо. Стены, полы, ванна. Я одна не справлюсь.
— Ну почему одна? — Дима удивился искренне. — Я же с тобой. Когда надо будет тяжёлое поднять, я помогу. А так... Ты же умеешь.
— Я не умею класть плитку.
— Научишься, — повторил он свою утреннюю фразу. — Не боги горшки обжигают. Лена вон тоже помогать обещала. Вчетвером быстро управимся.
— Вчетвером? — переспросила Катя. — Лена с двумя детьми помогать будет? Или Сергей, который через неделю вернётся?
Дима нахмурился.
— Кать, не начинай, — сказал он. — Мы приехали помогать, значит, будем помогать. Что ты ноешь?
Катя закрыла рот. Она вдруг поняла, что говорить бесполезно. Дима не слышит. Вернее, он слышит только то, что хочет слышать.
Ночью они легли на том самом продавленном диване в комнате с коробками. Катя долго ворочалась, не могла уснуть. Дима рядом посапывал, довольный и спокойный. Ему было хорошо. Он был со своей сестрой, с её мужем, делал мужские дела, чувствовал себя нужным.
А Катя лежала и смотрела в потолок, на котором отслаивалась побелка. Завтра ей предстояло начинать эту каторгу. И конца-края не было видно.
Утром следующего дня Лена разбудила её рано.
— Вставай, — сказала она, тормоша за плечо. — Я детей к соседке отвела, пойдём стены смотреть. Там, кажется, плесень в углу.
Катя села на диване, хватаясь за голову. Глаза слипались, во рту было сухо.
— Лена, ещё семи нет, — прохрипела она.
— Так самое время начинать, пока не жарко, — Лена уже стояла в дверях, готовая к бою. — Давай, поднимайся. Дима спит ещё, пусть спит, мужикам надо отдыхать.
Катя встала. Надела рабочие джинсы, старую футболку, сунула ноги в кроссовки. Пошла за Леной в ту самую комнату, которая должна была стать спальней.
Плесень действительно была. Чёрное пятно в углу под потолком расползлось приличное, и Катя поняла, что просто заштукатурить это не получится. Надо было чистить, обрабатывать, потом уже выравнивать.
— Вот видишь, — сказала Лена. — Я же говорила, капитальный нужен. Ты пока начинай здесь, а я сбегаю в магазин, куплю что надо.
И она ушла, оставив Катю одну. Катя постояла посреди комнаты, глядя на это чёрное пятно, и вдруг ей стало смешно. Так смешно, что захотелось сесть прямо на пол и захохотать в голос. Вместо моря, вместо тёплого песка и солёной воды — плесень в чужой квартире. И муж, который спит на диване, потому что ему надо отдыхать.
К обеду Катя успела содрать старые обои в углу и отковырять кусок штукатурки. Плесень уходила глубоко, пришлось расширять дыру. Руки чесались от пыли, в носу свербело. Лена вернулась с покупками, притащила мешок штукатурки, грунтовку, какие-то кисточки.
— Ты пока тут, а я обед готовить, — сказала она и снова исчезла.
Катя продолжала работать. К двум часам пришла соседка, забирала своих детей. Она заглянула в комнату, увидела Катю, покрытую пылью с ног до головы, и остановилась на пороге.
— Ой, а вы кто? — спросила она. — К Лене приехали?
— Я жена её брата, — сказала Катя, вытирая пот со лба. — Помогаю с ремонтом.
— С ремонтом? — соседка удивилась. — А Ленка сама что же? Или Сергей?
— Сергей в командировке, — пояснила Катя. — Лена с детьми.
— А-а-а, — протянула соседка. — Ну, помогайте, помогайте. А я тётя Нина, через стенку живу. Если что надо, обращайтесь.
Катя кивнула и вернулась к стене. Тётя Нина постояла ещё немного, посмотрела, потом ушла.
Вечером того же дня, когда Катя, уставшая до дрожи в коленях, вышла на лестничную клетку выкинуть мусор, тётя Нина как раз поливала цветы на подоконнике в пролёте между этажами.
— Ой, это вы, — сказала она, оборачиваясь. — Помочь донести?
— Спасибо, я сама, — Катя показала на небольшой мешок.
— Ну, сама так сама, — тётя Нина прищурилась, разглядывая её. — Устали, поди? Ленка-то у нас командирша, знает, кого нагрузить.
Катя промолчала, но тётя Нина и не ждала ответа. Она поливала свои цветы и говорила, будто сама с собой:
— А вы знаете, милая, Ленка-то ведь не просто так эту квартиру взяла. Она ж свою двушку матери продавать навязала, чтобы первый взнос был. Мать твоего Димы теперь вон в малосемейке ютится. Слышала я, как они ругались. Валентина Петровна не хотела продавать, а Ленка настояла. Мол, мы же семья, помоги. Вот и помогла.
Катя замерла с мешком в руке.
— Что значит "продала"? — переспросила она. — Свекровь квартиру продала?
— А то, — кивнула тётя Нина, не оборачиваясь. — Свою двушку в центре продала, деньги Ленке отдала, а сама в малосемейку переехала. Комната с кухней, представляете? В её-то годы. А Ленка тут, видите, хоромы себе отгрохала. Метров на двадцать больше, чем у матери было.
Катя стояла, не в силах пошевелиться. Перед глазами поплыло.
— Вы ничего не путаете? — спросила она. — Может, не продала, а просто помогла деньгами?
— Продала, милая, продала, — тётя Нина наконец обернулась. — Я сама видела, как они документы оформляли. Валентина Петровна ещё переживала очень, говорила, что для детей старается. А Ленка тогда с пузом ходила, вторым, давила на жалость. Вот и продавила.
Тётя Нина ушла к себе, а Катя так и осталась стоять на лестнице, сжимая мешок с мусором. В голове не укладывалось. Свекровь, которая всегда казалась Кате чужой и холодной, которая, как думала Катя, её недолюбливала, — эта свекровь продала свою квартиру, чтобы помочь дочери. А теперь живёт в малосемейке. И Дима, конечно, знает. Знал всё это время. И молчал.
Катя медленно спустилась вниз, выкинула мешок в бак и так же медленно поднялась обратно. В квартире Лены горел свет, слышались голоса. Дима вернулся от Сергея, они сидели на кухне, пили чай, смеялись.
Катя зашла в прихожую, разулась и прошла к себе, в комнату с диваном. Она легла лицом к стене и закрыла глаза. В ушах стоял голос тёти Нины: "Мать твоего Димы теперь в малосемейке ютится".
Вот, значит, какие они, семейные ценности. Мать — в малосемейку, а невестку — на ремонт. И всё с улыбкой, всё с любовью, всё со словами "мы же семья".
Катя лежала и смотрела в стену, за которой слышался смех. Смеялись её муж и его сестра. Им было хорошо. А она чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёмное, тяжёлое, чему она пока не могла дать названия. Но это что-то уже поднималось, росло и обещало однажды вырваться наружу.
Утро третьего дня началось с того, что Катя проснулась от собственного крика. Ей приснилось, что она тонет в тёплой синей воде, а берег отодвигается всё дальше и дальше, и она никак не может доплыть. Она села на диване, хватая ртом воздух, и долго смотрела на свои руки — в свете раннего солнца они казались чужими, серыми от въевшейся штукатурки.
Дима рядом посапывал, развалившись на весь диван. Пришлось ночью жаться к краю, чтобы не упасть. Катя посмотрела на его спокойное лицо и вдруг с отвращением отвернулась.
Она встала, натянула рабочие штаны и вышла в коридор. В квартире было тихо — Лена с детьми, видимо, ещё спала. Катя прошла на кухню, налила воды из чайника и села у окна, глядя на пустынный двор.
Мысли о вчерашнем разговоре с тётей Ниной не отпускали. Свекровь, Валентина Петровна, продала свою квартиру. Отдала деньги Лене. А теперь живёт в малосемейке. Катя попыталась представить эту малосемейку — комнату с кухонным уголком, общую ванную, соседей за тонкой стеной. И не смогла. Свекровь всегда казалась ей женщиной основательной, крепкой, с чувством собственного достоинства. Как она могла согласиться на такое?
— Не спится?
Катя вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Лена в длинной ночнушке, с растрёпанными волосами. Вид у неё был заспанный и недовольный.
— Воды попить, — сказала Катя. — Извини, разбудила?
— Да нет, младший орал, — Лена прошлёпала к плите, поставила чайник. — Будешь чай?
— Буду.
Они сидели молча, пока закипала вода. Лена достала кружки, насыпала заварки. Катя смотрела на её движения и думала о том, что эта женщина даже не представляет, что Катя уже знает про квартиру свекрови. Или представляет, но ей всё равно.
— Ты вчера до поздна стучала, — сказала Лена, ставя перед Катей кружку. — Я уж думала, соседи жаловаться будут.
— Стены ровняла, — Катя отхлебнула чай. Он был жидкий, как вода. — Там угол сырой совсем.
— Ага, — Лена зевнула. — Ты это, не переживай сильно. Сделаем потихоньку. Главное — начать.
Катя промолчала. Ей хотелось спросить: а ты сама когда начнёшь? Но она сдержалась.
День потянулся обычной чередой. Катя ушла в комнату, где вчера содрала штукатурку, и продолжила долбить стену. Пыль стояла столбом, дышать было нечем, но она работала как заведённая. Может, если устать до изнеможения, то перестанешь думать. Не думать о том, что ты здесь делаешь. Не думать о том, что муж целыми днями пропадает в гараже с Сергеем, хотя Сергей, между прочим, никуда не уехал. Не думать о том, что свекровь живёт в какой-то каморке, пока её дочь осваивает трешку.
К обеду Катя так устала, что руки дрожали. Она вышла на лестничную клетку глотнуть свежего воздуха и нос к носу столкнулась с тётей Ниной.
— Ой, а я к вам, — сказала тётя Нина. — У меня молоко прокисло, пирогов не напечёшь. А вы как?
— Нормально, — Катя вытерла пот со лба. Рука оставила на лице серый развод.
— Ну какое нормально, — тётя Нина покачала головой. — На вас лица нет. Пойдёмте ко мне, отдохнёте. Я хоть чаем напою настоящим, не то что у Ленки.
Катя замялась. С одной стороны, надо было работать, Лена и так косилась, что она долго возится. С другой стороны, очень хотелось просто посидеть в тишине, где нет детского плача и запаха пыли.
— Пойдёмте, — согласилась она.
Квартира тёти Нины оказалась маленькой, но удивительно уютной. Везде стояли цветы на подоконниках, висели вышитые полотенца, пахло пирогами и ещё чем-то домашним, забытым. Катя вдруг остро вспомнила свою бабушкину квартиру в деревне — так же пахло там.
— Садитесь, садитесь, — тётя Нина засуетилась, ставя чайник. — Я сейчас быстренько. Вы ели сегодня?
— Да, — соврала Катя. На самом деле она с утра выпила только тот жидкий чай.
Тётя Нина посмотрела на неё с сомнением, но ничего не сказала. Достала из холодильника пирог с капустой, отрезала большой кусок, поставила перед Катей.
— Ешьте. Я сама пекла, вчера. Свежий.
Катя отломила кусочек и чуть не заплакала. Пирог был тёплый, мягкий, с тонкой хрустящей корочкой. Таким пирогом её в детстве кормила бабушка. А потом бабушка умерла, и никто больше так не пёк.
— Спасибо, — сказала она, проглатывая комок в горле.
— Ешьте на здоровье, — тётя Нина села напротив, подперев щеку рукой. — Вижу я, тяжко вам там. Ленка — она командирша известная. Ей лишь бы кого нагрузить.
Катя молча жевала пирог, боясь поднять глаза.
— А вы знаете, я ведь Валентину Петровну, свекровь вашу, давно знаю, — продолжала тётя Нина. — Мы с ней в одном доме раньше жили, когда молодые были. Она тогда только замуж вышла, Дима у них родился, потом Ленка. Красивая была пара, Валентина и Николай. Он весёлый такой, рубаха-парень. А она серьёзная, хозяйственная.
Катя подняла голову. Тётя Нина смотрела куда-то в сторону, будто видела прошлое сквозь стену.
— А что случилось? — спросила Катя. — Почему они расстались?
Тётя Нина вздохнула, помешала ложечкой в чашке.
— Сложно всё, милая. Коля, он хотел, чтобы Валя больше ему времени уделяла. А она — детям. Всё детям, всё для детей. Он говорит — поедем в отпуск, вдвоём, отдохнём. А она — куда ж я детей дену, они маленькие. Он говорит — купи себе платье красивое. А она — детям нужнее. И так год за годом. А дети росли, и им всё было мало. То одно, то другое. Коля работал, как проклятый, а его никто не замечал. Он как приложение к кошельку был.
Тётя Нина замолчала, отхлебнула чай.
— И однажды он ушёл, — сказала она тихо. — Просто собрал вещи и ушёл. К другой женщине. Валентина тогда рыдала, детей поднимала, а он уже не вернулся. Говорили, что та женщина его приголубила, обогрела, внимание дала. А Валентина так и осталась одна. С детьми.
Катя сидела, боясь пошевелиться. Перед глазами стояла картина: молодая женщина, которая выбрала детей вместо мужа, думала, что так правильно. А дети выросли и теперь так же, не замечая, высасывают из неё последнее.
— А он? — спросила Катя. — Николай? Он с детьми общался?
— Поначалу пытался, — тётя Нина покачала головой. — Да только Ленка с Димкой обиженные были, что он их бросил. Валентина им, наверное, своё говорила. Не знаю уж, что она им внушала, только они с отцом так и не поладили. А он лет десять назад умер. Инфаркт. Валентина на похороны ходила, я видела. Плакала.
В комнате повисла тишина. Катя смотрела на свои руки, сжимающие кружку, и думала о том, что эта история — зеркало её собственной жизни. Только она пока не ушла. И свекровь не ушла тогда. А надо было.
— А Ленка с Димкой, — продолжила тётя Нина, будто читая её мысли, — они ж выросли с мыслью, что мать им всем обязана. Что она для них живёт. И по-другому не бывает. А когда Валентина пыталась что-то для себя попросить — они обижались. Мол, как же так, ты же мать, ты должна.
— И поэтому она квартиру продала? — спросила Катя.
Тётя Нина посмотрела на неё внимательно.
— Значит, слышали уже, — сказала она. — Да, продала. Ленка пришла к ней с пузом, расплакалась, что без квартиры останутся, что ипотеку не дают, что жить негде. А у Валентины двушка в центре, хорошая, ухоженная. Она туда душу вкладывала. А Ленка давай давить: ты же мать, помоги, не дай погибнуть. И Валентина сдалась. Продала, деньги отдала, а сама переехала в эту малосемейку. Я у неё была — комната восемь метров, кухня два метра, туалет общий. И соседи — алкаши. Она там третью неделю мается, а Ленка даже не звонит.
Катя сжала кружку так, что побелели костяшки.
— А Дима знает? — спросила она. — Мой муж?
— Димка? — тётя Нина усмехнулась. — Димка, милая, всегда за Ленку горой. Он же вырос с этим — сестра права, сестре надо помогать. Он ей всю жизнь помогает. И денег давал, и с детьми сидел. А что мать в малосемейке — так это же мать, она поймёт. Она же для них старалась.
Катя вспомнила вчерашний вечер, когда Дима вернулся из гаража довольный и весёлый. Он даже не спросил, как у неё дела. Просто плюхнулся на диван и захрапел.
— Тётя Нина, — сказала она, — а Валентина Петровна... она ко мне плохо относилась, да? Я всегда думала, что я ей не нравлюсь.
Тётя Нина вздохнула, помешала чай.
— Милая, она не к тебе плохо относилась. Она боялась. Понимаешь? Она видела, какой Дима вырос. И боялась, что ты станешь такой же, как она — будешь всю жизнь на него работать, а он будет считать, что так и надо. Она же не враг тебе была. Она просто знала, что её дети — они такие. И жалела тебя, наверное. Только показать не умела.
Катя сидела, переваривая услышанное. Выходит, свекровь не злилась на неё. Она её жалела. И молчала, потому что не знала, как сказать.
— А вы откуда всё это знаете? — спросила Катя. — Про семью, про прошлое?
— А мы с Валентиной подружками были, — тётя Нина улыбнулась грустно. — Давно, когда молодые были. Потом жизнь развела, но я за ней всегда наблюдала. И Ленка моя соседка теперь, как не знать. Только Ленке я не нужна, я для неё старуха из прошлого. А Валентина... я ей звоню иногда. Она плачет, но не жалуется. Говорит, дети — это святое, я для них всё сделала. А мне сердце кровью обливается.
Катя допила чай и поднялась.
— Спасибо вам, тётя Нина. За пирог, за разговор. Мне пора.
— Идите, милая, идите, — старушка тоже встала. — Вы это... не убивайтесь сильно. И голову выше держите. Не всё коту масленица.
Катя вышла в подъезд и медленно пошла к Лениной двери. В голове был какой-то странный звон, будто после удара. Всё, что она знала о своей семье, о муже, о свекрови, переворачивалось с ног на голову.
Она вошла в квартиру и сразу услышала голоса. Лена и Дима разговаривали на кухне. Катя тихо прикрыла дверь и замерла в прихожей, прислушиваясь.
— ...я тебе говорю, это реально, — горячо убеждала Лена. — Если она тут прописана будет, хоть временно, мы субсидию оформим. Мне в соцзащите так и сказали: нужен ещё один человек в квартире, тогда коммуналку пересчитают.
— А долго надо? — спросил Дима.
— Да месяца три всего. Потом можно выписать. Подумаешь, бумажка. А мы на этом тысяч пять в месяц экономить будем. Сам посчитай, за год сумма набегает приличная.
— А Катя согласится?
— А чего ей не согласиться? — Лена хмыкнула. — Она же добрая, хорошая. Сделает ремонт, поможет. И пропишется на время. Что ей, жалко? Мы же семья.
Дима молчал.
— Ты только ей правильно объясни, — продолжала Лена. — Скажи, что это для мамы. Что маме легче станет, если у меня деньги будут. Она же маму любит, наверное. Хотя мама к ней всегда как кошка относилась. Но это неважно.
— А мама тут при чём? — спросил Дима.
— Дурак ты, Димка. Мама за эту квартиру переплачивает, пока я ипотеку тяну. Если субсидию дадут, у меня деньги освободятся, я маме помогать начну. Понимаешь? Это и для неё выгода.
Катя стояла в прихожей, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Вот оно. Ещё вчера она думала, что хуже уже некуда. А оказывается, есть куда.
— А если она не захочет? — снова спросил Дима.
— А ты сделай так, чтобы захотела, — в голосе Лены послышалось раздражение. — Ты мужик или кто? Поговори с ней по-хорошему. Скажи, что это не навсегда. Что ты просишь. Она же тебя любит, дура. Сделает, как скажешь.
— Ну, не знаю...
— А чего тут знать? — Лена понизила голос, и Катя едва расслышала: — Ты мать свою пожалей. Она в конуре живёт, пока мы тут... А я, между прочим, не для себя стараюсь. Я для всех. Чтобы у нас всё хорошо было. А Катя... что Катя? Перебьётся. Невелика барыня.
Дальше Катя не слушала. Она тихо, на цыпочках, прошла обратно к входной двери, бесшумно открыла её и вышла на лестничную клетку. Постояла там, прислонившись лбом к холодной стене. Потом глубоко вздохнула и снова вошла, на этот раз громко хлопнув дверью.
— А вот и я! — крикнула она в сторону кухни. — Работа стоит!
Из кухни вышли Лена и Дима. Лена улыбалась, Дима смотрел в сторону.
— Ты где была? — спросил он.
— К соседке заходила, тёте Нине, — сказала Катя, глядя ему прямо в глаза. — Пирогом угостила. Хорошая женщина. Много чего рассказала.
Лена напряглась, но быстро взяла себя в руки.
— Ой, она тут всем рассказывает, — махнула рукой. — Сплетница известная. Ты ей не верь.
— А что она рассказывает? — спросила Катя с невинным видом.
Лена замялась.
— Да всякое, — сказала она. — Про всех. Ты лучше иди работай, время не ждёт.
Катя кивнула и пошла в комнату. Но вместо того чтобы взяться за инструмент, она подошла к окну и посмотрела на двор. Там, внизу, бегали дети, сидели на лавочке старушки, ездили машины. Обычная жизнь обычного двора. А здесь, в этой квартире, решалась её судьба. И она вдруг поняла, что решение уже принято. Не сегодня, не вчера, а тогда, когда она впервые услышала фразу "мы же семья".
Она больше не будет удобной. Не будет золотые руки для чужих ремонтов. Не будет доброй девочкой, которая согласится на всё, потому что любовь.
Вечером, когда все легли, Катя долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Дима рядом посапывал, довольный и спокойный. Он не знал, что она слышала разговор. Не знал, что она знает про свекровь. Не знал, что его жена, которую он считал удобной и предсказуемой, уже начала превращаться в другого человека.
Катя осторожно повернула голову и посмотрела на мужа. В темноте его лицо казалось чужим. Может, оно всегда было чужим, просто она не замечала.
Завтра она начнёт делать вид, что ничего не случилось. Будет улыбаться, работать, соглашаться. Но внутри неё уже закипала та самая тёмная вода, в которой она тонула во сне. Только теперь Катя знала: она не утонет. Она выплывет. И тогда посмотрим, кто кого.
Четвертый день в Лениной квартире начался с того, что Катя проснулась раньше всех. Она лежала на продавленном диване, слушала, как за стеной тикают часы, и смотрела на серый потолок. Рядом посапывал Дима, разбросав руки и ноги, занимая больше половины места. Катя осторожно выскользнула из-под одеяла, натянула рабочие штаны и вышла в коридор.
В квартире было тихо. Лена с детьми ещё спала, из-за её двери не доносилось ни звука. Катя прошла на кухню, налила воды из-под крана и долго пила, глядя в окно. За окном вставало солнце, обещая жаркий день. Она вспомнила, что вчера Лена хвасталась новыми обоями — привезла из магазина, дорогие, с каким-то особенным рисунком, ждала, когда Катя начнёт их клеить.
Катя поставила кружку в раковину и улыбнулась своим мыслям. Она знала, что сегодня сделает.
Вчерашний разговор с тётей Ниной, подслушанный план про прописку — всё это сложилось внутри неё в твёрдое, холодное решение. Она больше не будет удобной. Не будет золотыми руками для чужих ремонтов. Но и скандалить просто так, без толку, тоже не будет. Надо сделать так, чтобы они сами себя выдали. Чтобы правда вышла наружу.
Она вернулась в комнату и принялась за работу. Стучала молотком, сдирала старую штукатурку, выравнивала стены. Делала всё как обычно, даже старательнее, чтобы никто не заметил подвоха.
К обеду пришла Лена с детьми. Младший орал, старший бегал и всё хватал. Лена, как всегда, была замотанная, злая, с растрёпанными волосами.
— Ну как успехи? — спросила она, заглядывая в комнату.
— Нормально, — Катя вытерла пот со лба. — К вечеру эту стену закончу.
— А обои когда начнёшь? Я их в прихожей оставила, в коробке. Дорогие, между прочим. Смотри не испорти.
— Не испорчу, — пообещала Катя и снова взялась за инструмент.
Лена постояла ещё немного, потом ушла кормить детей. Катя проводила её взглядом и продолжила работать. В голове прокручивала план.
Обои лежали в прихожей в большой картонной коробке. Катя видела их вчера — красивые, с тиснением, явно не из дешёвых. Лена говорила, что отдала за них почти половину зарплаты Сергея. И ждала, когда Катя начнёт клеить, чтобы квартира наконец стала похожа на человеческое жильё.
К вечеру Дима вернулся из гаража. Он был весёлый, пахло от него бензином и пивом.
— Ну вы как тут? — спросил он, заглядывая в комнату. — Устала?
— Устала, — кивнула Катя.
— Ну ничего, потерпи, — Дима похлопал её по плечу. — Мы тут с Серёгой завтра двигатель доделаем, и я тебе помогу.
— Поможешь, — повторила Катя без выражения.
Она смотрела на мужа и думала о том, что он даже не спрашивает, как у неё дела. Не замечает, что она почти не ест, что спит на краю дивана, что руки у неё стёрты в кровь. Ему важно только то, что он с Серёгой двигатель доделает.
Ночью Катя опять не спала. Лежала и ждала, когда Дима захрапит. Потом осторожно встала и вышла в коридор. Коробка с обоями стояла у входа. Катя подошла, приоткрыла крышку и посмотрела на рулоны. Красивые, бежевые, с золотистым узором. Лена говорила, что это под старину, под дорогие интерьеры.
Катя постояла минуту, потом закрыла коробку и вернулась в комнату. Всё будет завтра.
Утро пятого дня началось с того, что Катя попросила Лену показать обои.
— Хочу посмотреть, что за рисунок, — сказала она. — Чтобы понять, как стыковать.
Лена оживилась, повела её в прихожую, открыла коробку, начала рассказывать про фактуру, про производителя, про то, как долго выбирала.
— Дорогие, конечно, — говорила она. — Но я решила — для себя же. Пусть будет красиво.
— Красиво, — согласилась Катя, разглядывая рулоны. — Очень красиво.
— Ну, ты сегодня начнёшь? — спросила Лена.
— Сегодня так сегодня, — кивнула Катя. — Только мне вода нужна, обои размачивать. Ты налей в ведро побольше, я пока стену подготовлю.
Лена убежала на кухню, загремела вёдрами. Катя осталась одна в прихожей. Она смотрела на коробку и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Страшно было. Но отступать уже нельзя.
Лена принесла полное ведро воды, тяжёлое, расплескала половину по полу.
— Держи. Я детей покормлю, потом приду помогать.
— Иди, — сказала Катя.
Она подождала, пока Лена скроется в комнате, потом взяла ведро и медленно, аккуратно вылила воду прямо в коробку с обоями.
Вода хлынула на рулоны, пропитывая картон, затекая между слоями бумаги. Катя смотрела, как красивые бежевые края темнеют, размокают, превращаются в мокрую кашу. Потом поставила ведро на место и пошла в комнату, где ждала недоштукатуренная стена.
Она взяла инструмент и продолжила работать. Руки дрожали, но она заставляла себя стучать ровно, спокойно, как будто ничего не случилось.
Лена пришла через час. Сначала она заглянула в комнату, посмотрела на Катю, потом пошла в прихожую. И замерла.
Катя слышала, как она остановилась у входа. Потом тишина. Потом тихий, неверящий голос:
— Что это?
Катя продолжала работать, делая вид, что не слышит.
— Что это?! — закричала Лена уже громче.
Катя обернулась. В дверях стояла Лена с коробкой в руках. Из коробки текла вода, по полу расползалась лужа. Лицо у Лены было белое, глаза вытаращены.
— Обои... — прошептала она. — Мои обои...
— Ой, — сказала Катя спокойно. — А что случилось?
— Что случилось?! — Лена заорала так, что, наверное, соседи услышали. — Ты что, ослепла? Ты обои залила!
— Я? — Катя подняла брови. — Я даже не подходила к ним. Я стену ровняла всё утро.
— А вода откуда? — Лена трясла коробкой, из которой всё текла и текла вода. — Ты ведро брала?
— Брала, — кивнула Катя. — Я воду просила. Для работы. Поставила в прихожей. А кто его перевернул — не знаю. Может, дети твои баловались.
— Дети?! — Лена швырнула коробку на пол. Вода разлилась ещё сильнее, мокрые рулоны вывалились наружу. — Мои дети к обои не подходят! Это ты специально!
— Зачем мне специально? — удивилась Катя. — Я же их клеить собиралась.
Лена смотрела на неё, и в глазах у неё закипала ярость. Она была похожа на чайник, который вот-вот закипит.
— Ты... ты... — она не находила слов. — Ты это нарочно! Ты всегда меня ненавидела! Ты думаешь, я не вижу?
— Лена, успокойся, — Катя положила инструмент. — Ничего я не делала нарочно. Ведро стояло, я его не трогала. Само упало, наверное.
— Само?! — Лена захохотала истерически. — Само ничего не падает! Ты специально! Потому что ты злишься, что тебя сюда привезли! Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не видела, как ты кривилась, когда Дима просил помочь?
Катя молчала. Молчала и смотрела на Лену спокойно, даже с каким-то интересом, будто изучала насекомое.
— А ну говори! — Лена подошла ближе. — Ты специально это сделала?
В этот момент из комнаты выбежал старший мальчишка, увидел лужу, захлопал в ладоши.
— Вода! Вода! — закричал он и шлёпнул ладошкой по луже.
— Пошёл вон! — заорала на него Лена. — Убирайся в комнату!
Мальчишка испугался, заплакал и убежал. Из другой комнаты донёсся плач младшего — проснулся от криков.
— Ты посмотри, что ты наделала! — Лена трясущейся рукой указывала на коробку. — Это две тысячи рублей! Две тысячи! За что? За что ты меня ненавидишь?
— Я тебя не ненавижу, — тихо сказала Катя. — Я просто воду разлила. Бывает.
— Не бывает! — Лена топнула ногой. — Не бывает так, чтобы просто так! Ты специально ждала, пока я уйду, и вылила!
— Зачем мне это?
— А затем, что ты злая! Завистливая! Димка тебя привёз помогать, а ты...
— А что Димка? — перебила Катя. Голос у неё стал твёрже. — Димка привёз меня сюда ремонт делать. А сам в гараже с твоим мужем пьёт пиво. Я тут одна пашу четвёртый день, а ты даже пальцем не пошевелила. Детей своих ко мне привела, думаешь, не вижу?
Лена опешила. Она явно не ожидала такого отпора.
— Ты... ты как разговариваешь? — зашипела она. — Я тебе кто? Я сестра твоего мужа! Я имею право просить помощи!
— Просить, — кивнула Катя. — А не требовать. И не обманывать.
— Что? — Лена побледнела. — Какое обманывать?
— А такое, — Катя сделала шаг вперёд. — Ты думала, я не слышала ваш разговор с Димкой? Про прописку? Про субсидию? Думала, я дура?
Лена замерла. Лицо у неё дёрнулось, потом перекосилось злостью.
— Подслушивала? — прошипела она. — В чужих разговорах нос суёшь?
— А вы не прячьтесь, если говорить нечего, — парировала Катя. — И про маму твою, про свекровь, я тоже знаю. Как ты её квартиру забрала, а саму в малосемейку отправила. Тоже семейные ценности?
Лена побелела так, что стало видно каждую веснушку на лице.
— Ты... ты... — она задохнулась от злости. — Это не твоё дело! Моя мать, я с ней сама разберусь!
— Ага, разбираешься, — Катя усмехнулась. — Восемь метров с общим туалетом — это да, разобралась по-семейному.
— Заткнись! — заорала Лена. — Ты никто! Ты чужая здесь! Димка тебя привёз, Димка и вывезет! И ремонт ты мне доделаешь, поняла? Доделаешь, и пропишешься, куда скажу, а не то...
— А не то что?
Лена шагнула к ней, сжав кулаки. Катя не отступила. Они стояли друг напротив друга, разделённые лужей воды и мокрыми обоями.
— А не то я Димке скажу, что ты тут вытворяешь, — выдохнула Лена. — Он с тобой разберётся.
— Разберётся, — кивнула Катя. — Обязательно разберётся. Только сначала ты ему скажи, зачем я тебе на самом деле нужна. Скажи про прописку. Скажи про субсидию. Скажи, что мать в малосемейку задвинула, чтобы себе квартиру купить.
Лена замерла. В глазах у неё заметался страх.
— Димка знает, — сказала она тихо. — Он всё знает.
— Знает? — теперь удивилась Катя. — Знает, что ты мать обобрала?
— Не обобрала, а помогла! — Лена снова начала закипать. — Мама сама согласилась! Она хотела помочь! И Димка это знает! Он вообще всё про меня знает и поддерживает! Потому что он брат! А ты кто? Ты чужая! Пришла в нашу семью и строишь из себя!
— Я не строю, — Катя покачала головой. — Я просто работать не хочу на дядю. И прописку свою никому не отдам. И молчать про то, что вы с матерью сделали, не буду.
— Ах, не будешь? — Лена задохнулась от злости. — Ну и убирайся тогда! Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Уйду, — спокойно сказала Катя. — Только мужу своему сначала расскажу, что ты тут задумала. Всё расскажу. И про прописку, и про субсидию, и про то, как ты мать свою обманула. Пусть знает, какая у него сестра золотая.
Она развернулась и пошла в комнату, где лежали её вещи. Лена рванула за ней.
— Не смей! — закричала она, хватая Катю за руку. — Не смей ему говорить! Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь!
— Отпусти, — сказала Катя, выдёргивая руку.
— Не отпущу! — Лена вцепилась мёртвой хваткой. — Ты никуда не пойдёшь, пока не пообещаешь молчать!
— А иначе что? — Катя повернулась к ней лицом. — Убьёшь?
В этот момент входная дверь распахнулась. На пороге стояли Дима и Сергей. Оба красные, весёлые, пахнущие пивом и бензином. Дима смотрел на жену и сестру, вцепившихся друг в друга, на мокрый пол, на размокшие обои, и лицо у него вытягивалось.
— Вы чего? — спросил он. — Что тут происходит?
Лена отпустила Катю и повернулась к брату. Лицо у неё было перекошено, глаза бешеные.
— Она обои залила! — закричала она. — Специально! Взяла ведро и вылила на них! Дорогие обои! Две тысячи! И теперь говорит, что уйдёт!
Дима перевёл взгляд на Катю.
— Кать, это правда? — спросил он. — Ты залила?
Катя посмотрела на него. На своего мужа, который четыре дня не замечал, как она убивается на чужой работе. Который пил пиво с Сергеем, пока она горбатилась. Который знал про мать в малосемейке и молчал. Который собирался уговаривать её прописаться здесь ради чужой выгоды.
— Правда, — сказала она тихо. — Я залила.
Дима моргнул. Он явно не ожидал такого признания.
— Зачем? — спросил он растерянно.
— Затем, что надоело, — Катя говорила спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Надоело быть удобной. Надоело делать то, что вы хотите, забыв про себя. Ты привёз меня сюда делать ремонт, а сам даже пальцем не пошевелил. Твоя сестра хочет меня прописать, чтобы субсидию получить, а тебе хоть бы что. Твоя мать в малосемейке живёт, потому что эта квартира на её деньги куплена, а ты делаешь вид, что так и надо.
Дима побледнел.
— Кать, ты чего... — начал он.
— Я ничего, — перебила Катя. — Я просто говорить начала. Ты знал, что Лена мать обобрала? Знал, что она квартиру продать заставила? Знал, и молчал. Ты знал, что она меня прописать хочет? Знал, и собирался уговаривать. Ты вообще когда-нибудь обо мне думал? Или я для тебя просто удобная вещь, которую можно привезти куда угодно и заставить делать что угодно, потому что "мы же семья"?
Дима стоял, открыв рот. Сергей за его спиной переминался с ноги на ногу, не зная, куда деваться. Лена смотрела на брата и ждала, что он сейчас поставит жену на место.
— Кать, давай поговорим спокойно, — сказал Дима, делая шаг к ней. — Ты накрутила себя, наверное. Устала. Давай выпьем чаю и всё обсудим.
— Не подходи, — Катя отступила. — Я с тобой пить чай не буду. Я уезжаю.
— Куда уезжаешь? — Дима нахмурился. — Успокойся, никуда ты не поедешь.
— Не поеду? — Катя усмехнулась. — Это кто же мне запретит?
— Я запрещу, — Дима шагнул к ней и схватил за руку. Сильно, до боли. — Ты моя жена, и будешь делать, что я скажу. Поняла? Сначала доделаешь ремонт, потом поговорим.
Катя посмотрела на его руку, сжимающую её запястье. Потом подняла глаза.
— Отпусти, — сказала она тихо.
— Не отпущу, пока не пообещаешь...
— Отпусти её, — раздался голос от двери.
Все обернулись. На пороге стояла Валентина Петровна. Свекровь. Худая, осунувшаяся, в старом пальто, с хозяйственной сумкой в руке. Она смотрела на сына, на дочь, на размокшие обои на полу, и лицо у неё было каменное.
Дима отпустил руку Кати.
— Мама? — удивлённо сказал он. — Ты как здесь?
— Автобусом, — коротко ответила Валентина Петровна. — Тётя Нина позвонила, сказала, что тут у вас интересное творится. Решила посмотреть своими глазами.
Она перешагнула через лужу, прошла в комнату, оглядела всех по очереди. Взгляд её остановился на Кате.
— Здравствуй, дочка, — сказала она тихо. — Прости, что не уберегла.
Катя смотрела на свекровь и не узнавала её. Вместо холодной, чужой женщины, которая, как ей всегда казалось, её недолюбливала, перед ней стояла усталая, пожилая женщина с больными глазами. И в этих глазах была такая боль, что у Кати защемило сердце.
— Мама, ты чего? — Лена шагнула к ней. — Зачем ты приехала? У нас тут свои дела.
— Свои дела, — повторила Валентина Петровна. — Это я вижу. Обои дорогие испортили, ругаетесь. А ты, Лена, скажи-ка мне, зачем ты невестку прописать хотела?
Лена замерла.
— Я... это... — залепетала она. — Для субсидии. Это же выгодно. Я для семьи стараюсь.
— Для семьи, — Валентина Петровна кивнула. — А для меня ты старалась, когда квартиру продать просила? Тоже для семьи?
— Мам, ну ты чего? — Лена побледнела. — Ты же сама согласилась. Сама сказала, что поможешь.
— Согласилась, — горько усмехнулась свекровь. — Потому что ты плакала, на жалость давила. А теперь я в восьми метрах живу, с соседями алкашами. А ты тут хоромы обустраиваешь.
— Мам, ну я же верну, — Лена забегала глазами. — Вот ипотеку выплачу, и верну. Честно.
— Врёшь, — спокойно сказала Валентина Петровна. — Ты всегда врёшь, Лена. И Дима врёт. Вы оба врёте и сами себе верите.
Она повернулась к сыну.
— А ты, Дмитрий, — сказала она. — Ты хоть понимаешь, что наделал? Жену привёз на стройку, сам в гараже прохлаждался. Мать в конуре живёт, тебе всё равно. Лишь бы сестра была довольна. Ты такой же, как отец.
— Как отец? — переспросил Дима. — Отец нас бросил!
— Бросил, — кивнула Валентина Петровна. — Потому что я его не слушала. Всё вам отдавала, всё для вас. А он устал быть пустым местом. Вот и ты сейчас Катю в пустое место превращаешь. Хочешь, чтобы и она ушла?
Дима молчал. Смотрел на мать, на жену, и в глазах у него было что-то похожее на растерянность.
Катя вдруг почувствовала, что больше не может здесь стоять. Она развернулась и пошла в комнату за вещами. Лена рванула было за ней, но Валентина Петровна схватила её за руку.
— Не трогай, — сказала она твёрдо. — Пусть идёт. Натерпелась уже.
Катя быстро собрала чемодан. Запихнула туда рабочие штаны, футболки, сверху бросила те самые билеты на море, которые всё это время лежали в кармане куртки. Они выпали, когда она хватала вещи, и упали на пол.
Лена увидела их, подхватила.
— О, глядите, — сказала она с издёвкой. — Билетики на море. На юга собралась, понимаешь. А у нас тут ремонт, видите ли.
Она помахала билетами перед лицом Кати.
— На море она хотела, — засмеялась Лена истерически. — Дура! Думала, что заслужила? Ничего ты не заслужила! Ты никто!
Катя спокойно взяла билеты из её рук.
— А ты, — сказала она тихо, — ты просто завидуешь. Что я могу уйти, а ты — нет. Ты навсегда здесь, в своей квартире, за которую мать продала всё. И с тобой никто никогда не будет по-настоящему. Потому что ты умеешь только брать.
Она повернулась и пошла к выходу. Дима стоял на пути.
— Катя, не уходи, — сказал он тихо. — Давай поговорим.
— Отойди, — сказала она.
Он не отошёл. Тогда она подняла чемодан и пошла прямо на него. Дима посторонился в последний момент.
В прихожей она остановилась перед коробкой с мокрыми обоями. Наклонилась, взяла ведро, в котором ещё оставалась вода, и вылила остатки прямо на пол. Потом поставила ведро на место и открыла дверь.
— Это вам за мои золотые руки, — сказала она, обернувшись. — Лечить их теперь долго будете.
И вышла, хлопнув дверью.
За дверью было тихо. Катя спустилась на один пролёт, села на подоконник и закрыла лицо руками. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Но внутри было удивительно спокойно. Будто она наконец сбросила с себя тяжёлый груз, который тащила неизвестно сколько лет.
Сверху послышались шаги. Катя подняла голову. По лестнице спускалась Валентина Петровна, тяжело дыша и держась за перила.
— Подожди, дочка, — сказала она. — Я с тобой.
Катя смотрела на неё и не верила своим глазам.
— Вы? — спросила она. — Зачем?
— А мне там делать нечего, — Валентина Петровна махнула рукой в сторону Лениной двери. — Я им больше не нужна. И никогда не была нужна, если честно. Пойдём, проводишь меня до остановки. По дороге поговорим.
Они вышли из подъезда. На улице светило солнце, пахло тополиным пухом и нагретым асфальтом. Катя вдыхала этот воздух полной грудью и чувствовала, как к ней возвращается жизнь.
— Ты не думай, что я добрая такая, — сказала Валентина Петровна, когда они пошли по тротуару. — Я просто устала. Всю жизнь для них старалась, а они... Ты видела, какие они? Им всё мало. Всегда будет мало.
Катя молчала, слушала.
— Я ведь к тебе плохо относилась сначала, — продолжала свекровь. — Думала, ещё одна, которая из моего сына жилы тянуть будет. А потом поняла — ты не тянешь. Ты отдаёшь. А они... они только брать умеют. С детства так. Я сама виновата, вырастила таких.
— Вы не виноваты, — тихо сказала Катя.
— Виновата, — вздохнула Валентина Петровна. — Но теперь поздно. Теперь уже ничего не исправишь. А ты, дочка, держись. Не давай себя в обиду. И руки свои береги. Они у тебя действительно золотые. Только для других, а не для тех, кто не ценит.
Они подошли к остановке. Валентина Петровна остановилась, посмотрела на Катю.
— Ты прости меня, если сможешь, — сказала она. — За всё прости. Я дура была.
Катя шагнула к ней и обняла. Свекровь замерла на мгновение, потом обняла в ответ. Так они и стояли посреди остановки, две женщины, которых жизнь столкнула лбами, а теперь свела вместе общей болью.
Подошёл автобус. Валентина Петровна выпустила Катю из объятий, вытерла глаза и полезла в сумку за проездным.
— Ты это... — сказала она, заходя в автобус. — Если что, звони. Я теперь всегда за тебя.
Автобус уехал. Катя осталась одна на остановке с чемоданом в руке. Солнце светило, где-то пели птицы, и жизнь казалась не такой уж плохой.
Она достала из кармана билеты на море. Помятые, немного испачканные, но всё ещё настоящие. Посмотрела на пальмы, на море, на надпись.
— Ничего, — сказала она себе. — Море подождёт. А я теперь никого ждать не буду.
Прошло полгода.
Катя сидела в своей мастерской и смотрела в окно. За окном падал первый снег — крупными хлопьями, медленно, будто нехотя. Она любила это время, когда город затихает, становится белым и чистым, и даже воздух пахнет по-другому.
Мастерская была маленькой, но своей. Катя сняла её в сентябре, когда поняла, что обратно на прежнюю работу не вернётся. Бухгалтерия, отчёты, вечные проверки — всё это осталось в прошлой жизни. Теперь она шила. Шила игрушки, детские одеяла, иногда — на заказ — лоскутные покрывала. Руки её, которые столько лет считали чужие деньги, наконец делали то, что любили.
На стене висели полки с образцами тканей, на подоконнике стояли цветы в горшках, в углу урчала швейная машинка — старая, ещё бабушкина, но надёжная. Катя отдала её в ремонт, когда только въехала, и теперь машинка работала как часы.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Катя, не оборачиваясь.
Дверь открылась, и в мастерскую вошла Валентина Петровна. В руках у неё был большой пакет, из которого вкусно пахло сдобой.
— Работаешь? — спросила она, снимая пальто.
— Сижу вот, думаю, — Катя улыбнулась. — Заказ один сложный, никак не соображу, как лучше сделать.
— А ты отложи, — свекровь поставила пакет на стол. — Я пирожков принесла. С капустой, как ты любишь.
Катя отложила ткань и подошла к столу. Валентина Петровна уже хозяйничала — доставала пирожки, наливала чай из термоса, который принесла с собой.
— Ты зачем термос тащила? — удивилась Катя. — У меня чайник есть.
— А у тебя чай не тот, — отмахнулась свекровь. — Я свой заварила, с мятой. Полезно.
Они сидели за маленьким столиком, пили чай, ели пирожки. За окнами падал снег, в мастерской было тепло и уютно. Катя смотрела на свекровь и думала о том, как странно устроена жизнь. Полгода назад они были чужими людьми, которых связывал только один мужчина. А теперь стали почти родными.
Валентина Петровна переехала поближе к Кате в октябре. Сдала ту самую малосемейку, где жила после продажи квартиры, и сняла комнату в том же доме, где Катя снимала мастерскую. Говорила, что так удобнее — помогать по хозяйству. Но Катя знала: свекровь просто боялась оставаться одна. После того дня, после скандала у Лены, она словно сломалась внутри. Перестала быть той жёсткой, неуступчивой женщиной, которой казалась раньше. Стала мягче, тише, и в глазах у неё поселилась какая-то затаённая грусть.
— Ты Диму видела? — спросила Катя, откусывая пирожок.
Валентина Петровна вздохнула, помешала ложечкой в кружке.
— Видела, — сказала она. — Приходил на той неделе. Просил, чтобы я с тобой поговорила.
— О чём?
— О нём, о вас. Говорит, понял всё. Говорит, ошибался. Хочет, чтобы ты вернулась.
Катя молчала. Смотрела на снег за окном, на хлопья, которые липли к стеклу и тут же таяли.
— А ты что сказала? — спросила она наконец.
— А что я могла сказать? — Валентина Петровна пожала плечами. — Сказала, что поздно. Что если бы понял раньше, когда ты рядом была, может, и вышло бы что. А теперь... Он же не изменился, Катя. Он так и остался маменькиным сынком, только маменька теперь для него не я, а Ленка.
Катя кивнула. Она и сама это знала. Дима звонил несколько раз за эти полгода. Сначала злой, требовал объяснений, потом растерянный, потом — жалкий, просил прощения. Последний раз звонил месяц назад. Говорил, что развёлся бы с ней, если бы она не ушла. Катя тогда усмехнулась и положила трубку.
— А у Лены как дела? — спросила она.
Валентина Петровна поморщилась.
— А что Лена? Ремонт так и стоит. Ты тогда ушла, они с Сергеем пытались сами продолжать. Сергей стену криво выложил, Лена на него наорала, он обиделся и уехал в командировку на две недели. Потом вернулся — опять скандал. Сейчас они то сходятся, то расходятся. Дети маются. А квартира так и стоит недостроенная. Обои те, что ты залила, так и лежат в прихожей. Лена говорит, что теперь денег нет на новые.
Катя слушала и не чувствовала ничего. Ни злорадства, ни удовлетворения. Просто было пусто и спокойно.
— А с субсидией? — спросила она. — С пропиской?
— А никак, — махнула рукой свекровь. — Без твоей прописки им ничего не дали. Лена злилась, говорила, что ты всё испортила. А я думаю — хорошо, что испортила. Нечего на чужом горбу в рай въезжать.
Они допили чай. Валентина Петровна собрала посуду, вытерла стол.
— Я пойду, наверное, — сказала она. — Тебе работать надо. А я ещё в магазин забегу.
— Посидите, — попросила Катя. — Не уходите сразу. Посидите ещё.
Свекровь посмотрела на неё внимательно, потом села обратно.
— Тяжело тебе? — спросила она тихо.
— Нет, — Катя покачала головой. — Не тяжело. Иногда страшно, что одна останусь. А так — легко. Впервые в жизни легко.
— Это потому, что ты себя нашла, — Валентина Петровна вздохнула. — А я вот себя так и не нашла. Всю жизнь на других потратила. На них, на детей. А теперь — пусто.
— У вас есть я, — сказала Катя. — Если вам нужно.
Свекровь улыбнулась грустно.
— Спасибо, дочка. Только я тебе не мать, чтобы ты меня утешала.
— А вы и не утешайте, — Катя взяла её за руку. — Просто будьте. Мне одной тоже страшно иногда.
Они сидели и молчали, глядя на снег. И в этом молчании было что-то важное, настоящее, то, чего не купишь ни за какие деньги.
Через неделю Кате позвонили из домофона. Она как раз заканчивала очередную игрушку — зайца с длинными ушами, которого заказала молодая мама для своей дочки.
— Кто там? — спросила она в трубку.
— Катя, это я, — раздался голос Димы. — Открой, пожалуйста. Мне поговорить надо.
Катя замерла с иголкой в руке. Секунду думала — не открывать, сделать вид, что её нет дома. Но потом нажала на кнопку.
Дима поднялся медленно, будто не решался. Когда вошёл, Катя его сначала не узнала. Он похудел, осунулся, под глазами тёмные круги. Одежда мятая, неглаженая. От прежнего Димы, уверенного в себе, осталась только тень.
— Проходи, — сказала Катя, отступая в сторону.
Он вошёл, огляделся. Увидел мастерскую, игрушки на полках, ткани, швейную машинку. В глазах мелькнуло удивление.
— Ты это... сама? — спросил он. — Зарабатываешь?
— Зарабатываю, — кивнула Катя. — Садись.
Дима сел на стул, который Катя обычно ставила для посетителей. Сел и замер, не зная, с чего начать.
— Я пришёл... — начал он и замолчал.
— Я поняла, что пришёл, — сказала Катя. — Говори.
Дима вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду.
— Катя, я дурак, — сказал он. — Я всё понял. Я был неправ. Во всём был неправ. И с ремонтом, и с Ленкой, и с тобой. Я не должен был тебя туда тащить. Не должен был заставлять. Я вообще тебя не слышал, наверное. Всё время только о себе думал.
Катя молчала, смотрела на него. Сейчас, спустя полгода, он казался ей чужим. Будто это был не её муж, а какой-то посторонний человек, который случайно зашёл в мастерскую.
— Я без тебя плохо, — продолжал Дима. — Дома пусто. Есть нечего. Стирать некому. Я даже не знал, сколько ты всего делала, пока ты была рядом.
— То есть я тебе нужна как домработница? — спросила Катя.
— Нет! — Дима замотал головой. — Не как домработница. Как жена. Как ты. Я понял, что люблю тебя. Правда понял. Только когда потерял.
Катя усмехнулась.
— Дима, ты не меня потерял, — сказала она. — Ты потерял удобство. Ты привык, что я рядом, что я всё делаю, что я терплю. А когда я перестала терпеть, ты испугался. Это не любовь.
— Любовь, — упрямо сказал Дима. — Я же пришёл. Я же прощения прошу. Чего тебе ещё?
— А ты знаешь, за что просишь прощения? — спросила Катя. — Конкретно?
Дима замялся.
— Ну... за всё, — сказал он неуверенно.
— Не за всё, — Катя покачала головой. — Ты прощения просишь за то, что заставил меня делать ремонт у сестры, пока сам пил пиво с её мужем. За то, что знал, что Лена мать обобрала, и молчал. За то, что собирался уговаривать меня прописаться у неё ради чужой выгоды. За то, что руку мне сжал так, что синяк остался. Вот за это ты прощения просишь?
Дима побледнел.
— Я... я не хотел, — прошептал он. — Я просто...
— Ты просто хотел, чтобы было удобно, — перебила Катя. — Чтобы я делала то, что ты скажешь, и не возражала. А я — человек, Дима. Я не вещь. И руки у меня не для того, чтобы на них ездить.
Дима сидел, сжавшись, и молчал. Катя смотрела на него и вдруг поняла, что не злится. Совсем. Раньше, полгода назад, она бы кричала, может быть, плакала. А сейчас — пустота. Только лёгкая грусть о том, что всё могло быть по-другому, если бы он захотел её услышать раньше.
— Иди, Дима, — сказала она тихо. — Не надо нам встречаться. Ты себе другую найдёшь. Которая будет удобная.
— А ты? — спросил он, поднимая глаза.
— А я — сама, — Катя улыбнулась. — Я теперь сама по себе. И мне хорошо.
Дима постоял ещё минуту, будто ждал, что она передумает. Потом развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился.
— Кать, — сказал он, не оборачиваясь. — А мать моя... она у тебя бывает?
— Бывает, — кивнула Катя. — Чаем поим друг друга. Пирожками угощаем.
Дима молчал долго. Потом вышел, тихо прикрыв дверь.
Катя постояла посреди мастерской, глядя на закрытую дверь. Потом подошла к окну. Внизу, во дворе, Дима стоял у подъезда, смотрел наверх. Катя не отошла, не спряталась. Стояла и смотрела, как он стоит и смотрит. Потом он развернулся и пошёл прочь, и снег заметал его следы.
Вечером того же дня пришла Валентина Петровна. Вошла, оглядела Катю внимательно.
— Был? — спросила она.
— Был, — кивнула Катя.
— И что?
— А ничего. Поговорили. Я ему отказала.
Валентина Петровна вздохнула с каким-то облегчением, будто ждала этого ответа.
— Правильно, — сказала она. — Нечего тебе с ним маяться. Он не изменится. Я их знаю, этих детей своих. Они только под старость понимать начинают, да и то не все.
Она села на своё обычное место, достала из сумки свёрток.
— Я тут документы принесла, — сказала она. — Посмотри.
Катя развернула свёрток. Там лежали бумаги — какие-то свидетельства, договоры, выписки.
— Что это? — спросила она.
— Это на квартиру, — Валентина Петровна отвела глаза. — На ту самую, которую я Ленке продала. Вернее, не продала, а деньги отдала. Я юриста нашла, он сказал, что можно попробовать оспорить. Что это не дарение было, а обман. Если я докажу, что Ленка меня обманула, квартиру могут вернуть.
Катя смотрела на бумаги, потом на свекровь.
— Вы хотите судиться с дочерью? — спросила она.
— А чего нет? — Валентина Петровна поджала губы. — Она меня обманула. Я из-за неё в конуре жила. А она даже не позвонила ни разу, не спросила, как я. Думаешь, ей жалко меня? Нет, Катя. Ей только себя жалко.
— Но это же ваша дочь...
— Была дочь, — перебила свекровь. — А теперь — чужая тётка, которая меня использовала и выбросила. Я всю жизнь на них положила, на этих детей. А они... Ты видела, какие они? Им всё мало. Всегда будет мало. Я устала, Катя. Хочу покоя.
Катя молчала, переваривая услышанное.
— А я тут при чём? — спросила она.
— А ты — вот при чём, — Валентина Петровна достала ещё один листок. — Если я квартиру отвоюю, я хочу, чтобы ты там прописалась. И жила. А я с тобой, если не прогонишь. Мне много не надо, мне угол. Я тебе по хозяйству помогать буду, с заказами. А они... — она махнула рукой в сторону окна, будто там стояли Лена с Димой. — А они пусть как хотят. Пусть сами друг друга жрут. Поделом.
Катя смотрела на свекровь и не узнавала её. Перед ней сидела не та слабая, уставшая женщина, которая приехала к ним полгода назад. Перед ней сидел человек, который наконец решил бороться за себя. И в этом было что-то такое, отчего у Кати защемило сердце.
— Вы серьёзно? — спросила она.
— Серьёзнее некуда, — кивнула Валентина Петровна. — Я полжизни на них угробила. Хватит. Теперь я для себя поживу. И для тебя, если ты позволишь.
Катя подошла к ней и обняла. Свекровь замерла, потом обняла в ответ. Так они и стояли посреди мастерской, две женщины, которые потеряли всё, но нашли друг друга.
Прошёл ещё месяц. Декабрь выдался снежным и морозным. Катя заканчивала предновогодние заказы — игрушек наделала видимо-невидимо, даже уставать перестала, просто работала и радовалась.
Валентина Петровна приходила каждый день. Помогала раскраивать ткани, гладила готовые изделия, варила обед. Иногда они вместе пили чай и разговаривали. О чём угодно — о погоде, о новостях, о прошлом. И с каждым днём Катя понимала, что эта женщина становится ей ближе, чем родная мать, которой у неё почти не было.
В канун Нового года Валентина Петровна принесла ёлку. Маленькую, искусственную, но пушистую.
— Давай нарядим, — сказала она. — А то скучно как-то.
Они наряжали ёлку вместе, вешали игрушки, которые Катя сшила специально для этого — зайчиков, мишек, снеговиков. Получилось по-домашнему уютно.
— Кать, — сказала Валентина Петровна, когда они закончили. — Я вот что думаю. Ты меня мамой не зови, конечно, если не хочешь. Но я для тебя всё сделаю. Ты как дочка мне теперь.
Катя посмотрела на неё. На морщинки вокруг глаз, на седые волосы, выбившиеся из-под платка, на руки, которые столько всего переделали за жизнь.
— Мама, — сказала она тихо. — Если вы не против.
Валентина Петровна всхлипнула и отвернулась к окну, будто рассматривала там что-то. Но Катя видела, как дрожат её плечи.
— Не против, — сказала она глухо. — Совсем не против.
Вечером, когда свекровь ушла к себе, Катя достала из ящика стола старый конверт. В нём лежали те самые билеты на море — пожелтевшие, помятые, но всё ещё хранящие память о том дне, когда всё началось. Она долго смотрела на них, вспоминая, как покупала, как прятала, как мечтала.
Потом достала рамку для фотографий, вставила билеты внутрь и повесила на стену, над рабочим столом.
— Ничего, — сказала она себе. — Море никуда не денется. Денется — догоню.
За окном падал снег, в мастерской было тепло, пахло хвоей и пирогами. Катя сидела за столом, смотрела на билеты в рамке и улыбалась. Впервые за долгое время она точно знала, что будет делать завтра. А послезавтра. И через год.
Она будет жить. Своей жизнью. Для себя.
А они — пусть сами. Пусть как хотят. Поделом.