Пролог: Девочка из трейлерного парка
Дождь барабанил по лобовому стеклу «Феррари» так, словно пытался достучаться до моей совести. Глупая мысль. Совесть — это роскошь, которую я оставила там же, где и свою девичью фамилию — в грязном трейлерном парке на окраине Невады, где я выросла.
«Вивьен, твою мать, ты хоть понимаешь, что говоришь?»
Голос Джеффри всё еще стоял в ушах. Этот его противный, срывающийся на фальцет тон, когда он злится. Для банкира с Уолл-стрит он слишком легко терял контроль. Я всегда это знала. Знала и пользовалась. Но сегодня я перегнула палку.
Я моргнула, и очередная слеза, горячая и злая, скатилась по щеке, смывая идеально нанесенную тушь. «Ты просто золотая рыбка в моем аквариуме, Вив. Без меня ты никто. Ты поняла? Никто!» — орал он в ресторане «Le Bernardin», где метрдотель знал нас в лицо. Где официанты годами боролись за право обслуживать наш столик. И он орал. На меня. Из-за того, что я посмела сказать его скучающей жене правду о том, где он проводит корпоративные уикенды.
Я не планировала. Честно. Просто эта дура с ее идеальными имплантами и фальшивой улыбкой так сладко щебетала о том, как они с Джеффри любят путешествовать вдвоем... Я психанула. Мой дар — та самая эмпатия, которая помогала мне читать людей как открытые книги — дал сбой. Я слишком остро почувствовала ее фальшь, его раздражение, и ляпнула.
Ляпнула — и разбила хрустальную вазу их брака.
Впрочем, мне было плевать на их брак. Мне было плевать на нее. Мне было больно оттого, что он посмел унизить меня прилюдно. При всех этих напыщенных индюках в дорогих костюмах.
Дворники «Феррари» метались по стеклу в бешеном ритме, но дождь усилился. Нью-Йорк в ноябре — это отдельный круг ада. Мокрый, холодный, неоновый. Огни реклам отражались в лужах, превращая асфальт в зеркальное полотно, по которому скользили тысячи машин. Мы только что выехали из города, направляясь в его особняк в Хэмптоне. Он орал всю дорогу, а я молчала. Молчала, потому что боялась, что если открою рот, то скажу что-то, после чего меня вышвырнут из машины прямо здесь, на шоссе, под этот ледяной ливень.
— Ты неблагодарная сука! — его крик перекрывал шум мотора и дождя. — Я вытащил тебя из помойки! Ты спала в трейлере, ела доширак, а теперь строишь из себя светскую львицу?
Я сжала руль так, что побелели костяшки. Он заставил меня сесть за руль. Сказал, что у него от меня голова болит и он не в состоянии вести. А я повела. Потому что привыкла подчиняться. Выживать.
Трейлерный парк «Сансет-Трейлс», штат Невада. Ржавые вагончики, вечно пьяные соседи, драки по ночам и запах дешевого виски, которым разит от собственной матери. Я закрыла глаза на секунду, и воспоминания накрыли с головой.
Мне семь лет. Я сижу на крыльце нашего трейлера, обхватив коленки руками. На мне слишком легкая куртка, ветер продувает насквозь, но я не могу зайти внутрь. Потому что внутри — мама. И ее очередной «друг». Я слышу эти звуки. Знаю, что они значат. Знаю, что когда он уйдет, мама будет плакать, а потом бить меня за то, что я «вечно путаюсь под ногами». Я смотрю на звезды и мечтаю уехать. Далеко-далеко. Туда, где пахнет духами, а не перегаром, где люди улыбаются не потому, что хотят занять у тебя пять баксов до получки.
Мне пятнадцать. Я уже научилась драться. И воровать. В супермаркете, куда мы ходили за продуктами, я ловко прятала банку тушенки под курткой. Продавщица смотрела на меня, но молчала. Она знала мою мать. Знала, что я голодная. В те дни, когда удавалось стащить что-то ценное, я чувствовала себя королевой. Но внутри росла черная дыра. Одиночество, смешанное с голодом, въедается в душу сильнее, чем никотин в легкие.
Мне семнадцать. Я официантка в элитном ресторане Лас-Вегаса. Туда меня взяли только из-за внешности — блондинка с голубыми глазами и формами, от которых у мужчин слюнки текут. Я ненавидела эту работу. Ноги гудели к вечеру так, что хотелось их отрезать. Чаевые были копеечными. А потом появился ОН.
Джеффри Хейл. Пятидесятилетний банкир с сединой на висках, дорогими часами и взглядом собственника. Он смотрел на меня весь вечер, пока ужинал с партнерами. А когда я подошла принять заказ, он спросил:
— Детка, как тебя зовут?
— Вивьен, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Я уже тогда умела читать эмоции. Я чувствовала его похоть, его интерес, его желание обладать. Но главное — я чувствовала его усталость от богатой жизни и одиночество. Такое же черное, как у меня.
— Ты слишком красива для этого места, Вивьен, — сказал он.
— А вы слишком стары, чтобы мне это говорить, — парировала я.
Он рассмеялся. И я поняла: ключик подошел.
Через месяц я жила в его пентхаусе. Через полгода — летала на частных самолетах. Через год — забыла, как пахнет доширак. Я выучила правила игры. Я стала идеальной спутницей. Умной, красивой, циничной. Я никогда не говорила ему о любви. Он платил за мое тело и мое общество. Я давала ему иллюзию молодости и страсти. Честный обмен. Без иллюзий.
— Ты слышишь меня? — рявкнул Джеффри, вырывая меня из воспоминаний. — Я сказал, если ты еще раз посмеешь открыть рот в моем присутствии без разрешения, я вышвырну тебя на улицу! И «Эрмес» твой заберу, и «Маноло», и эту гребаную тачку!
«Эту гребаную тачку». Его любимый «Феррари». Красный, как кровь, блестящий, пахнущий кожей и деньгами. Я ненавидела эту машину. Она была символом моей клетки. Красивой, дорогой, но клетки.
— Джеффри, заткнись, — сказала я тихо. Слишком тихо.
— ЧТО?!
— Заткнись, — повторила я громче. Слезы душили меня, но я не позволяла им вырваться наружу. — Я слышала тебя. Я всё поняла. Я никто. Ты король. А теперь дай мне доехать спокойно, потому что из-за твоего крика я ничего не вижу.
Дождь усилился. Стеклоочистители не справлялись. Фары встречных машин расплывались в мокрой мгле яркими пятнами. Я моргнула, и еще одна слеза скатилась по щеке. Я вытерла ее тыльной стороной ладони, на секунду убрав руку с руля. Этого хватило.
Мир вокруг дернулся. Я не заметила, как мы выехали на скользкий участок. Аквапланирование. Машину повело. Я нажала на тормоз — инстинктивно, неправильно. «Феррари» закрутило, как щепку в водовороте.
— ТВОЮ МАТЬ! — заорал Джеффри.
Я успела увидеть его лицо. Перекошенное от ужаса. И в этот момент меня накрыло его эмоцией. Чистый, концентрированный страх. Такой сильный, что у меня свело живот.
А потом — свет. Фары грузовика, вылетевшего на встречную полосу. Огромного, как скала. Он несся прямо на нас.
Время будто остановилось. Я слышала только стук собственного сердца и скрежет металла, который разрывал тишину. Удар был чудовищным. Меня швырнуло вперед, ремень безопасности впился в грудь, выбивая воздух из легких. Звук бьющегося стекла. Крики. Запах бензина и горелой резины. И дикая, всепоглощающая боль во всем теле.
Потом — тишина. Звенящая, ватная. Я висела вниз головой, удерживаемая ремнем. Машина перевернулась. Красный салон «Феррари» теперь был залит красным — моей кровью. Я чувствовала ее вкус во рту. Металлический, теплый.
Я попыталась пошевелиться и не смогла. Тело не слушалось. Я повернула голову — насколько позволила шея — и увидела Джеффри. Он сидел, откинувшись на сиденье, с открытыми глазами. Стеклянными. Изо рта тонкой струйкой текла кровь. Он не дышал.
Я не почувствовала ничего. Ни жалости, ни горя, ни облегчения. Только пустоту. Ту самую черную дыру, которая жила во мне с детства.
«Вот и всё, — подумала я. — Свобода».
Странно, но в тот момент, когда смерть дышала мне в лицо ледяным воздухом, врывающимся в разбитое окно, я не боялась. Я думала о трейлерном парке. О матери, которая, наверное, даже не узнает, что я умерла. О звездах, на которые я смотрела в детстве, мечтая о другой жизни.
Другая жизнь случилась. Короткая, яркая, фальшивая. И вот теперь она заканчивалась в перевернутой машине на мокром шоссе, под вой сирен, которые приближались откуда-то издалека.
Боль стала невыносимой. Я закрыла глаза.
«Прости меня, — прошептала я в пустоту. — Я так устала».
И провалилась в темноту. Глубокую, мягкую, теплую.
Я думала, это смерть. Но это было только начало.
Глава 1. Добро пожаловать в Ад, или Где мои «Маноло»?
Сознание возвращалось кусками, как плохая трансляция по старому телевизору.
Сначала — запах. Сырая земля, прелая листва и что-то еще, отдающее болотной гнилью с металлическим привкусом. Так пахнет вода, в которой слишком долго простояли полевые цветы. Или трупы. Я пока не решила.
Потом — звук. Хлюпанье грязи под чьими-то шагами. Много шагов. И мое собственное дыхание — слишком частое, слишком поверхностное.
Я попыталась открыть глаза и поняла, что веки словно залиты свинцом. Ресницы слиплись от чего-то липкого и тяжелого. Когда мне наконец удалось разлепить их, первое, что я увидела, было небо. Серое, низкое, набухшее дождем, который вот-вот прольется. Таким небо бывает только перед концом света.
Или после него.
Я лежала на спине. Или меня несли? Нет, именно лежала. Что-то твердое и холодное впивалось в поясницу. Мои руки… я попыталась пошевелить пальцами. Сжаты в кулаки. В правой руке что-то есть.
Я с трудом поднесла руку к лицу и увидела кинжал. Ржавый, с выщербленным лезвием и рукоятью, обмотанной старой кожей. Не церемониальный, не музейный. Боевой. Которым, судя по бурым пятнам на лезвии, кого-то убили.
— Твою мать, — прошептала я.
И тут до меня дошло.
Я моргнула. Протерла глаза свободной рукой и посмотрела на пальцы. На них было что-то черно-зеленое, липкое, с вкраплениями мелких веточек и, кажется, дохлых жучков.
Болотная жижа.
Мои волосы.
Волосы, которые Джеффри оплачивал раз в месяц в салоне на Пятой авеню. Волосы, которые красил лично Жан-Поль, самый дорогой колорист Нью-Йорка. Мои идеальные, платиновые, сияющие локоны — сейчас напоминали гнездо птицы, пережившей ураган. Они торчали в разные стороны, слиплись в колтуны и были щедро сдобрены той самой болотной дрянью, которая, судя по запаху, успела протухнуть еще до моего рождения.
— О, нет, — выдохнула я громче. — Нет-нет-нет. Только не волосы. Только не это.
Меня схватили за плечи. Резко, грубо. Двое. Я увидела их лица — бледные, осунувшиеся, с глазами, в которых не было ничего, кроме усталой злобы. На них были балахоны. Самые настоящие балахоны из дешевой мешковины, подпоясанные веревками. Один — лысый, с кривым носом. Второй — с длинными сальными патлами, собранными в хвост.
— Вставай, — прохрипел лысый.
— Вставай, говорю, — поддакнул второй и дернул меня так, что плечо чуть не выскочило из сустава.
Я попыталась встать сама. Ноги слушались плохо, как после долгой болезни. Голова кружилась. Я оперлась на лысого, и он брезгливо отшатнулся, но я успела ухватиться за его балахон.
— Слушай, друг, — начала я, пытаясь включить тот самый тон, которым разговаривала с прислугой Джеффри. — Я не знаю, что за ролевую игру вы тут устроили, но мне нужно в отель. У меня аллергия на грязь. И вообще, где мой клатч?
Лысый посмотрел на меня как на сумасшедшую.
— Чего? — переспросил он.
— Клатч, — повторила я, медленно и четко, будто объясняла идиоту. — Сумка. Маленькая такая. Черная, «Шанель», последняя коллекция. Там телефон, карточки, документы. И помада «Кристиан Диор» за сто двадцать долларов. Очень хотелось бы вернуть.
Сальный хмыкнул и плюнул под ноги.
— Чокнулась девка, — констатировал он.
— Может, удар при падении? — предположил лысый. — Таких жалко. Красивая, хоть и грязная.
— Тащи давай. Магистр Морвуд ждать не любит.
Меня потащили. Буквально — схватили под руки и поволокли по грязи, потому что идти сама я отказывалась. Мои ноги в чем? Я посмотрела вниз. Мои туфли. Мои любимые «Маноло Бланик», лакированные лодочки на шпильке, которые я купила на распродаже в «Бергдорф Гудман» и берегла как зеницу ока — они были полностью, абсолютно, безнадежно утоплены в черной жиже, из которой торчали корни каких-то растений.
Я заорала. Честно, по-настоящему заорала, как резаная.
— МОИ ТУФЛИ! ВЫ С УМА СОШЛИ?! ЗА ЭТИ ТУФЛИ МОЖНО КУПИТЬ ВАШУ ДЕРЕВНЮ ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ ЖИТЕЛЯМИ!
Мой крик разнесся эхом над равниной, и только тогда я поняла, где нахожусь.
Мы шли (точнее, меня волокли) по дороге, вымощенной крупным булыжником, который тонул в грязи. Слева и справа простиралось поле, поросшее черной, будто обгоревшей травой. Над полем нависал туман — низкий, клочковатый, он стелился по земле, как живой. Вдалеке виднелся лес. И это был не тот лес, где можно собирать грибы. Деревья там росли кривые, узловатые, с голыми ветвями, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы мертвецов.
А прямо передо мной, метрах в трехстах, возвышался ОН.
Замок. Собор. Черт знает что. Огромное сооружение из черного камня, уходящее шпилями в серое небо. Оно напоминало собор Парижской Богоматери, если бы Нотр-Дам пережил ядерную войну, оброс горгульями и решил стать злым. Стрельчатые окна светились тусклым багровым светом. С крыш свисали сосульки, похожие на клыки. Вокруг стен вились вороны — огромные, жирные, они кружили и каркали так, что закладывало уши.
— Что это? — спросила я шепотом.
— Академия, — ответил лысый. — Гранд-Академия Высших Искусств Вэйнмар. Место, где ты сдохнешь, девка.
— Я не собираюсь сдыхать, — автоматически ответила я. — У меня абонемент в спа на следующей неделе.
Мы подошли к воротам. Огромным, кованым, с острыми пиками сверху. На пиках... я зажмурилась, потом открыла снова. На пиках были черепа. Человеческие черепа, выбеленные дождями и ветром, с черными провалами глазниц. Они смотрели на меня. Все сразу.
— Это косплей, — сказала я вслух, пытаясь убедить саму себя. — Это какой-то тематический парк. Для богатых психически больных людей. Сейчас выйдет администратор в костюме, я заплачу штраф, и меня отпустят.
Ворота открылись. Сами. С протяжным, леденящим душу скрипом, от которого у меня мурашки побежали по позвоночному столбу.
Нас встретил мужчина. Сухой, как вобла, которой дали высохнуть на солнце недели на две. Высокий, тощий, в длинной мантии мышиного цвета. На носу у него сидели очки-половинки, и он смотрел на меня поверх них с таким выражением, будто я была тараканом, случайно заползшим на его идеально вымытую кухню.
— Вивиана Торн, — произнес он голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Обвиняемая.
— Вообще-то Вивьен Райс, — поправила я. — Но если хотите, можете звать меня мадам. Или мисс Райс. Я не привередливая.
Магистр (а это явно был магистр, кто же еще) проигнорировал мою реплику. Он развернулся и пошел внутрь, жестом приказав моим конвоирам следовать за ним.
Мы вошли в зал. Огромное помещение с высоченными сводами, теряющимися в темноте. Горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные гобеленами с сюжетами, от которых нормальному человеку захотелось бы выпить. Люди в мантиях стояли полукругом, глядя на меня с жадным любопытством. Человек пятьдесят, не меньше.
В центре зала, прямо под огромным светильником в виде кованого солнца, лежал каменный круг. Алтарь? Место казни? Я не знала, но ноги сами собой замедлили шаг. Меня толкнули в спину.
— Идите, — прошипел лысый.
Я сделала шаг вперед и...
Ударило.
Это было как удар током. Как прыжок в ледяную воду. Мир вокруг меня перестал быть просто картинкой. Он наполнился.
Я всегда умела читать людей. С детства. Мама говорила, это дар или проклятие — я чувствовала, когда она злится, когда врет, когда собирается меня ударить. С Джеффри я всегда знала, когда он хочет секса, а когда просто устал. Я считывала эмоции, как открытую книгу, и пользовалась этим.
Но здесь, в этом зале, это было не просто чтением.
Это было физическое ощущение.
Я чувствовала запах их эмоций. Буквально. Будто кто-то открыл банки с разными ароматами и вылил их мне прямо в лицо.
Страх стоящих рядом со мной конвоиров пах кислой капустой — приторно и тошнотворно. Любопытство толпы отдавало озоном, как перед грозой. Кто-то слева излучал злорадство — запах тухлых яиц, от которого меня чуть не вырвало.
Я пошатнулась. Схватилась за голову.
— Что... что это? — прошептала я.
Магистр в очках, стоявший на возвышении, развернулся ко мне и начал читать с длинного свитка:
— Вивиана Торн, незаконнорожденная дочь обедневшего дома Торн, обвиняемая в использовании дара эмпатии для манипуляции сознанием наследника дома Ашер с целью принуждения к браку...
— Чего? — перебила я. — Какой брак? Я вообще-то не замужем! И у меня, между прочим, мужчина был, но он, кажется, погиб в аварии, так что я теперь свободная женщина...
— ...приговаривается к ритуалу Отражения, — невозмутимо продолжил магистр. — Да обратятся чары обвиняемой против нее самой. Да поглотит ее собственная магия ее душу. Да сгинет она в муках, ибо такова воля Совета.
— Адвоката! — заорала я. — Мне нужен адвокат! И консул! Я гражданка США, мать вашу!
Никто не отреагировал. Толпа загудела. Запах предвкушения стал невыносимым — сладковато-гнилостным, как от перезревших фруктов. Они ждали шоу.
Меня схватили и поволокли к каменному кругу. Я брыкалась, кусалась, царапалась — вспомнила детство, когда отбивалась от мальчишек в трейлерном парке. Но эти двое были сильными, как быки. Они швырнули меня на холодный камень и отступили.
Я попыталась встать, но не смогла. Меня будто прижало к полу невидимой силой. Я смотрела на толпу, на их жадные лица, на их блестящие глаза, и чувствовала, как во мне закипает злость.
И тут я увидела ЕГО.
Он стоял в стороне от всех. Один. Высокий, черноволосый, с бледной кожей, которая казалась фарфоровой в дрожащем свете факелов. На нем был черный камзол, расшитый серебряными нитями, высокие сапоги и плащ, ниспадающий с плеч тяжелыми складками.
Но дело было не в одежде.
Дело было в лице.
Острые скулы, четкая линия челюсти, тонкие губы. Глаза — серые, почти прозрачные, как грозовое небо перед ураганом. Он был красив той болезненной, опасной красотой, от которой у женщин подгибаются колени. Модель Versace, которую покусали вампиры. Точно.
Но внутри него...
Я коснулась его эмоций. Краем сознания, просто чтобы понять, кто он — друг или враг.
И меня отшвырнуло назад, будто я сунула пальцы в розетку.
Там была пустота.
Не злость, не ненависть, не равнодушие. Пустота. Черная дыра. Вакуум. Место, где не осталось ничего человеческого. Холод, пронизывающий до костей. Безысходность такой силы, что у меня перехватило дыхание. Он не просто был болен. Он был мертв внутри. И эта смерть сочилась из него, как яд, отравляя все вокруг.
Я смотрела на него, и по моей спине побежали мурашки. Он чувствовал это? Знал, что я вижу?
Вдруг он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Встретился взглядом. И в этой пустоте, на самом дне его глаз, мелькнуло что-то. Удивление? Интерес? Я не успела понять.
— Начинайте, — сказал магистр в очках.
Ко мне подошли двое в красных мантиях. Они встали по обе стороны каменного круга и подняли руки. Я почувствовала, как воздух вокруг начал вибрировать. Запахло жженой бумагой.
— Именем Совета, да свершится правосудие! — провозгласил магистр.
Из рук красных магов ударил свет. Яркий, золотистый, он сконцентрировался в один луч и направился прямо в мою грудь.
Я зажмурилась. Подумала: «Вот и всё, Вив. Хорошо погуляли».
И в этот момент внутри меня что-то щелкнуло.
Луч ударил в меня. Должно быть, он должен был прожечь дыру, испепелить, разорвать на атомы. Но вместо этого он... вошел в меня. Впитался. Как вода в сухую губку. Я физически ощутила, как моя кожа втягивает эту энергию, как она растекается по венам, как заполняет каждую клетку моего тела.
А потом меня вырвало.
В переносном смысле.
Из меня вырвался ответный импульс. Я не контролировала его. Я просто стала проводником. Я почувствовала эмоции красных магов — их самоуверенность, их спесь, их убежденность в собственной правоте. И я выплюнула это обратно. Усилила в сто раз и швырнула в них, как бомбу.
Красные маги пошатнулись. Их глаза расширились от ужаса. А магистр в очках, стоявший на возвышении, вдруг схватился за сердце, пошатнулся и рухнул на колени.
— О, боги... — прошептал он.
И зарыдал. Громко, навзрыд, по-настоящему. Слезы текли по его щекам, нос распух, очки свалились на пол.
— Простите меня! — завыл он. — Простите! Я носил немодные носки! Я всегда знал, что это грех! Полосатые, с дурацкими оленями! Я носил их под мантией и думал, что никто не видит! Но боги видят! Боги всё видят!
Толпа замерла. Кто-то ахнул. Кто-то истерически хихикнул.
Я поднялась на ноги. Медленно, опираясь на дрожащие руки. Я стояла на каменном круге, вся в грязи, с волосами-гнездом, в убитых туфлях за полторы тысячи долларов, и смотрела, как главный судья катается по полу и кается в любви к нелепым носкам.
Тишина в зале стояла такая, что можно было услышать, как муха пролетит.
— Что... что это было? — прошептал кто-то из толпы.
— Она отразила ритуал, — ответил другой голос. — Но так не бывает. Так не может быть.
И тогда заговорил ОН.
— Эмпат-катализатор, — произнес ректор. Его голос низкий, глубокий, с хрипотцой, прозвучал как удар грома в горах. — Этого не может быть. Их не рожали тысячу лет.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня с таким выражением, будто я только что взорвала солнце. В его глазах, в этой чертовой пустоте, теперь горел огонь. Дикий, жадный, опасный.
— Я вообще-то из Франции, — огрызнулась я, потому что огрызаться я умела лучше всего. Потом посмотрела на свое платье (бывшее коктейльное, теперь напоминавшее тряпку для мытья полов), на свои туфли, на свои руки в грязи. — И мне нужно позвонить. Срочно.
Он усмехнулся. Одним уголком губ. И эта усмешка была страшнее, чем если бы он зарычал.
— Отменить казнь, — бросил он охране, не сводя с меня глаз. — Поселить ее в восточном крыле.
Пауза. Тишина. Я затаила дыхание.
— Рядом с моими покоями.
По залу пронесся вздох. Кто-то охнул, кто-то зашептался. Меня же охватил ужас. Ледяной, липкий, от которого сводит живот.
Рядом с его покоями?
Рядом с этим ходячим психозом, внутри которого черная дыра и пустота? С этим монстром в человеческом обличье, который излучал безысходность, как радиоактивную радиацию?
— Нет, — сказала я вслух. — Ни за что. Я требую номер люкс. С видом на море. И ванну. С подогревом пола.
Меня снова схватили. Те же лысый и сальный, которые, видимо, стали моими личными телохранителями. Они подхватили меня под руки и потащили прочь из зала.
Я обернулась. Лоркан Вэйн стоял на том же месте, глядя мне вслед. В его глазах горел интерес. И что-то еще. Что-то, отчего мне стало по-настоящему страшно.
Голод.
Он смотрел на меня как на добычу.
— Добро пожаловать в Академию, Вивиана Торн, — донеслось мне вслед. — Надеюсь, вам понравится здесь. Надолго.
Я выдохнула сквозь зубы:
— Пошел ты, граф Дракула недоделанный.
Он не мог слышать, но почему-то улыбнулся. И эта улыбка обещала неприятности. Большие, магические, смертельно опасные неприятности.
Меня выволокли в коридор. Факелы плясали на стенах. Где-то вдалеке завыл ветер. Или волк. Или что-то похуже.
— Боже, — прошептала я. — Верните меня обратно в аварию. Там было не так страшно.
Лысый хмыкнул.
— Привыкнешь, — буркнул он. — Или сдохнешь. Тут третьего не дано.
Я посмотрела на него. На его кривой нос, на его тупые глаза. И вдруг успокоилась.
Знаешь что, подумала я. Я выжила в трейлерном парке. Я выжила в Нью-Йорке. Я выжила рядом с Джеффри и его приступами ярости. Я выжила в аварии, в которой погиб человек.
Я выживу и здесь.
Даже если этот красавчик-ректор с пустыми глазами поселил меня рядом с собой. Даже если здесь водятся монстры. Даже если я сама теперь непонятно кто.
Я — Вивьен Райс. И я так просто не сдаюсь.
— Эй, — окликнула я лысого. — А горячая вода в этом вашем восточном крыле есть?
Он посмотрел на меня как на ненормальную.
— Магическая, — ответил он после паузы.
— Сойдет, — вздохнула я.
Мы пошли дальше по бесконечным коридорам, а где-то позади, в зале правосудия, магистр в очках всё еще рыдал о своих немодных носках.
Добро пожаловать в ад, Вив. Обратного билета нет
Глава 2. Восточное крыло и сосед с приветом
Меня вели через всю Академию.
И это было самое долгое, самое жуткое и самое surreal путешествие в моей жизни. А я, напомню, путешествовала много. С Джеффри мы объездили полмира — от Монако до Таиланда, от Нью-Йорка до Токио. Я думала, что видела всё. Дворцы, трущобы, пятизвездочные отели и грязные рынки.
Я не видела ничего подобного.
Коридоры Академии Высших Искусств Вэйнмар напоминали архитектурный кошмар человека, который нанюхался опиума и решил построить собор. Стрельчатые своды уходили так высоко, что терялись в темноте, и только редкие магические светильники — шары, парящие под потолком и излучающие холодный голубоватый свет — позволяли понять, что потолок вообще существует. Стены были сложены из черного камня, но не гладкого, а будто оплавленного, с потеками, напоминающими застывшую лаву. Или слезы. Каменные слезы.
Мы шли, и наши шаги отдавались эхом, многократно усиленным, так что казалось, будто за нами идет толпа. Я оборачивалась несколько раз — никого.
Портреты на стенах смотрели на меня.
В прямом смысле.
Это были не просто картины. Это были живые изображения. Люди в старинных одеждах — мужчины с бородами, женщины в высоких головных уборах — поворачивали головы, провожая меня взглядами. Одна дама, полная, с тройным подбородком, ткнула в меня пальцем и что-то прошептала своей соседке. Та хихикнула и прикрыла рот веером. Я показала им средний палец. Дама ахнула и схватилась за сердце.
— Не советую, — буркнул лысый конвоир. — Они ябедничают ректору.
— Пусть ябедничает, — огрызнулась я. — Я ему тоже кое-что показать могу.
Сальный хихикнул. Лысый толкнул его локтем.
Мы свернули в другой коридор. Здесь стало еще мрачнее. Светильников почти не было, только редкие факелы, которые горели каким-то зеленоватым пламенем. От этого коридор казался подводным. По стенам стекала влага, на полу хлюпала вода. Я брезгливо перешагивала через лужи, но мои многострадальные «Маноло» уже были убиты окончательно и бесповоротно.
И тут я увидела драконов.
Они стояли по обе стороны коридора, словно стражи. Каменные, в натуральную величину, с раскрытыми пастями и глазами из красных камней. Я замерла, когда мы проходили мимо. И вдруг ближайший ко мне дракон... повернул голову.
Медленно, с противным скрежетом камня о камень, он скосил на меня свой красный глаз и... подмигнул.
Я подпрыгнула на месте.
— Охренеть! — выдохнула я.
— Не бойся, — успокоил лысый. — Они только смотрят. Пока не наступишь на хвост.
— А если наступлю?
— Съедят.
— Шутишь?
— Ни разу.
Я прижалась к противоположной стене и на цыпочках обошла дракона, стараясь держаться от его хвоста как можно дальше. Дракон проводил меня взглядом и удовлетворенно хмыкнул, выпустив из ноздрей струйку дыма. Самой настоящей.
— Боже, — прошептала я. — Куда я попала?
— Восточное крыло, — ответил сальный, будто это всё объясняло.
Наконец мы остановились перед массивной дубовой дверью, окованной железом. На двери висела табличка с номером «13» и черепом. Милым таким черепом с бантиком.
— Тринадцатый номер, — прокомментировал лысый. — Бывшая комната декана боевой магии. Он сошел с ума и умер.
— Отлично, — кивнула я. — Фэн-шуй просто замечательный.
Он толкнул дверь, и я вошла внутрь.
И замерла.
Комната была... насмешкой судьбы. Самой жестокой, самую изощренной насмешкой, которую только могла придумать вселенная.
Огромная кровать с балдахином. Настоящим, тяжелым, бархатным, темно-бордовым, с золотыми кистями. Резные тумбочки, платяной шкаф высотой до потолка, украшенный инкрустацией, письменный стол на гнутых ножках, кресла с высокой спинкой, обитые бархатом в цвет балдахина. На полу — толстый ковер с восточным орнаментом, правда, немного вытертый. На стенах — гобелены с изображением охоты. На потолке — лепнина и огромная люстра с настоящими свечами.
Это был номер люкс. В стиле Людовика Четырнадцатого, только с поправкой на магический мир.
Я сделала шаг вперед и провалилась каблуком в гнилую доску пола. Хруст, треск, и моя нога ушла по щиколотку в какую-то труху. Я выдернула ее вместе с каблуком, который теперь жалобно болтался, держась на честном слове.
— Твою мать, — выдохнула я.
Лысый и сальный переглянулись.
— Мы пойдем, — сказал лысый. — Завтра придет магистр Морвуд. Учить тебя магии.
— Постойте! — крикнула я. — А поесть? А вода? А нормальная одежда?
— В шкафу найдешь, — бросил сальный уже из коридора. — Вода в ванной. Еда... ну, повезет — принесут.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.
Я осталась одна.
Минуту я стояла посреди комнаты, слушая тишину. Потом скинула остатки туфель и босиком пошла исследовать территорию.
Шкаф. Огромный, дубовый, с резными дверцами. Я открыла его и чуть не задохнулась от запаха нафталина и еще чего-то кислого. Внутри висели платья. Много платьев. Старинных, длинных, с корсетами и кринолинами. Темные цвета — бордовый, зеленый, синий, черный. Пахло плесенью.
— Боже, — простонала я. — Это же костюмерная театра имени Станиславского, филиал в аду.
На нижней полке нашлись чулки (шерстяные, колючие на вид), какие-то сорочки (льняные, грубые) и ночные рубашки. Одну, шелковую, бледно-голубую, я все же решила взять — хоть что-то напоминающее нормальную жизнь. Правда, на ней была кружевная вставка на груди и длинные рукава, но шелк есть шелк.
Ванная комната находилась за отдельной дверью. Маленькое помещение с каменной ванной, похожей на саркофаг, умывальником и... унитазом. Самый настоящий унитаз, правда, деревянный, с крышкой и цепочкой, свисающей с бачка под потолком. Я чуть не прослезилась от умиления. Прогресс! Цивилизация! Пусть даже деревянная.
Я подошла к умывальнику. Два крана. На одном — руна, похожая на каплю. На втором — руна, похожая на огонь. Я осторожно повернула первый. Ничего. Повернула сильнее. Из крана потекла вода. Обычная, прозрачная, холодная. Я подставила ладони, умылась, смыла с лица остатки грязи и размазанную тушь.
Потом повернула второй кран. Раздалось шипение, и оттуда выплеснулась струя... слизи. Светящейся, зеленоватой, пульсирующей. Она упала в раковину, зашипела и начала пузыриться.
Я с визгом отскочила и закрутила кран обратно.
— Ну конечно, — прошептала я. — Горячая слизь. Чтоб вы все провалились.
В комнате горел камин. Я подошла к нему, чтобы согреться, и замерла. В камине лежали не дрова. Там тлели книги. Настоящие книги, с кожаными переплетами и пожелтевшими страницами. Они горели фиолетовым пламенем, почти без дыма, и от них исходило приятное тепло.
— Книги жгут, — констатировала я. — Экология тут, видимо, на первом месте.
Я плюхнулась в кресло у камина. Оно скрипнуло, но выдержало. Поджала под себя ноги. В комнате было холодно, сыро, и откуда-то дуло. Я огляделась — в углу, под потолком, зияла дыра, из которой торчали корни какого-то растения и капала вода.
— Восточное крыло, — передразнила я сального. — Райское местечко.
Закрыла глаза.
И провалилась в воспоминания.
Джеффри любил роскошь. Это была его религия, его смысл жизни, его наркотик. Наш пентхаус в Нью-Йорке занимал три этажа, с террасой, с бассейном и с видом на Центральный парк. Мебель — только итальянская, ручной работы. Сантехника — золотая. Ванна — мраморная, с гидромассажем и подогревом пола. Я могла лежать в этой ванне часами, пить шампанское и смотреть телевизор, встроенный в стену напротив.
А до этого была другая ванна. Если это можно было назвать ванной.
Трейлерный парк «Сансет-Трейлс». Наш трейлер — ржавое корыто на колесах, в котором зимой было холодно, а летом невыносимо душно. Ванная комната размером с чулан. Тесная душевая кабина с подтекающим шлангом, ржавые трубы, вечно засоренный унитаз. Горячая вода бывала только если повезет, и то на десять минут. Я мылась быстро, слушая, как мать орет на очередного хахаля в соседней комнате.
Я вспомнила запах того трейлера. Дешевый табак, прогорклое масло, пот и отчаяние. Вспомнила, как воровала еду в супермаркете, потому что мать пропивала все деньги. Как пряталась от соседских мальчишек, которые норовили зажать в углу и пощупать. Как мечтала вырваться.
А потом появился Джеффри. И я вырвалась.
Шампанское, яхты, рестораны, частные самолеты. Я думала, это свобода. Я думала, я победила.
Я сидела в кресле у камина, в котором горели книги, смотрела на облупившуюся лепнину на потолке и понимала одну простую вещь.
Я снова в трейлерном парке. Только декорации другие.
Здесь тоже холодно. Здесь тоже пахнет бедностью — затхлостью, сыростью, плесенью. Здесь тоже нужно выживать. И здесь тоже есть свои хищники.
Только вместо пьяных соседей — маги в балахонах. А вместо матери-наркоманки — ректор с пустыми глазами, который поселил меня рядом с собой.
Я встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене. Огромное, в тяжелой позолоченной раме, но покрытое паутиной и пылью. Я стерла паутину рукой и посмотрела на свое отражение.
На меня смотрела девушка, которую я едва узнавала. Волосы — колтун колтуном, с вплетенными ветками и засохшей грязью. Лицо бледное, под глазами круги. На щеке — ссадина, которой утром еще не было. Губы потрескались. Платье, когда-то коктейльное, от «Эли Сааб», стоившее тысяч пять, висело лохмотьями.
— Значит так, Вив, — сказала я своему отражению. Голос звучал хрипло, но твердо. — Ты выжила в трейлерном парке. Ты выжила рядом с Джеффри. Ты выжила в аварии, которая убила человека. Ты выживешь и в этом магическом зоопарке.
Отражение смотрело на меня с вызовом. Я показала ему язык.
— Иди в душ, — приказала я себе. — Найди, как включить эту чертову воду без слизи. И постарайся не сойти с ума до завтрака.
Я скинула остатки платья, натянула найденную в шкафу ночную рубашку — шелк приятно скользнул по коже — и снова отправилась в ванную. Методом проб и ошибок (и одного короткого замыкания, от которого в раковине засветились руны) я выяснила, что горячую воду дает не второй кран, а специальный рычаг на стене, если его повернуть вправо, а не влево. Слизь оказалась не горячей водой, а чистящим средством. Очень концентрированным. Я чуть не растворила себе руки.
Ванна наполнилась. Горячая, почти обжигающая, пар поднимался к потолку. Я забралась внутрь, и это было блаженство. Чистое, абсолютное блаженство. Я отмокала, оттирала грязь, отмывала волосы мылом, которое нашлось на полочке — кусок темного, пахнущего травами и дегтем. Пахло ужасно, но мылилось хорошо.
Я лежала в ванне, смотрела на каменный потолок и слушала тишину. В Академии было тихо. Слишком тихо. Ни шагов, ни голосов, ни звуков музыки. Только завывание ветра где-то далеко и редкий скрип половиц.
Намылив голову в третий раз, я попыталась расчесать волосы пальцами. Колтуны не поддавались. Я психанула, нырнула с головой, отмокла еще и решила, что утром что-нибудь придумаю.
Вылезла, закуталась в огромное махровое полотенце (тоже нашлось в шкафу, пахло сыростью, но чистое) и побрела в комнату.
В камине всё еще тлели книги. Фиолетовое пламя отбрасывало странные тени на стены. Я забралась под балдахин, укрылась тяжелым одеялом, пахнущим пылью, и закрыла глаза.
— Завтра будет новый день, — прошептала я. — Завтра я придумаю, как отсюда выбраться.
Я заснула почти мгновенно. Сказались адреналин, ванна и полное истощение.
Я проснулась от холода.
И от звука.
Сначала я не поняла, что это. Просто вибрация, которая проходила сквозь стены, сквозь кровать, сквозь мое тело. Как будто где-то близко работал огромный мотор. Или дизель-генератор. Или...
Я открыла глаза. В комнате было темно. Камин почти погас, только редкие угольки тлели, отбрасывая багровые блики. Балдахин надо мной колыхался, хотя окна были закрыты.
Стены вибрировали. Сильнее. Сильнее.
А потом раздался ЗВУК.
Низкий, вибрирующий рык. Он шел откуда-то из-за стены, справа от моей кровати. Он нарастал, становясь громче, и в нем было что-то животное, первобытное, чудовищное.
Я села на кровати, прижимая одеяло к груди.
Рык повторился. А потом перешел в вой. Длинный, тоскливый, полный боли.
И тут меня НАКРЫЛО.
Мой дар, который дремал во мне, проснулся с такой силой, что я физически согнулась пополам, выронив одеяло. Это было как удар под дых. Как погружение в ледяную воду. Как разряд тока, только не в тело, а в душу.
Эмоции хлынули в меня потоком. И это были не просто эмоции — это была агония.
Боль. Чудовищная, всепоглощающая боль, от которой хотелось выть и рвать на себе кожу. Я чувствовала, как она разрывает его изнутри, как каждая клетка его тела горит в огне. Ярость — слепая, дикая, направленная на весь мир и на себя самого. И ужас. Животный, леденящий ужас перед тем, во что ты превращаешься, перед тем, что теряешь себя, свой разум, свою человечность.
Я упала с кровати. Ударилась коленом об пол, но даже не почувствовала боли. Меня трясло. Я свернулась в клубок, прижимая колени к груди, и меня выворачивало наизнанку от чужих чувств.
Лоркан. Это был Лоркан.
За стеной, в своих покоях, он превращался в чудовище.
И я чувствовала КАЖДЫЙ момент этой трансформации.
Я закрыла глаза и... увидела. Не глазами — даром. Я почувствовала, как его кости ломаются, плавятся и растут заново, принимая другую форму. Как кожа натягивается, трескается и зарастает чешуей? Шерстью? Я не знала. Я чувствовала только боль. Как разум, его острый, холодный разум, гаснет, тонет в этой агонии, сдается чудовищу внутри.
Он был один. Совершенно один в этой боли. Запертый в собственных покоях, прикованный к постели? Или мечущийся по комнате, круша всё вокруг? Я не знала.
Но я знала одно.
Если это продолжится, если этот поток боли не прекратится, я сгорю. Я не выдержу. Моя эмпатия, мой дар, который спас меня на ритуале, сейчас убивал меня. Я впитывала его агонию, как губка, и не могла остановиться.
Я попыталась отключиться. Заблокировать. Спрятаться. Но это было бесполезно. Его крик пробивал любые стены. Мы были слишком близко. Слишком.
Рык за стеной стал громче. В нем появились нотки, похожие на человеческий плач. Он плакал. Это чудовище плакало от боли и отчаяния.
И вдруг я поняла.
Я либо сгорю в его агонии здесь, на полу этой дурацкой комнаты, в одной сорочке, и никто даже не узнает, как меня звали.
Либо я сделаю то, что велит мне инстинкт.
Либо я пойду туда.
Я открыла глаза. В комнате было темно, но я видела дверь. Ту самую, в стене справа от кровати. Я заметила ее еще вечером — массивная, темного дерева, без ручки, только с замочной скважиной. Дверь, ведущая в покои ректора.
Я встала.
Ноги дрожали. Меня трясло крупной дрожью, но не от холода — от перенапряжения. Я была босая, в одной шелковой сорочке, с мокрыми после ванны волосами, которые теперь разметались по плечам.
Я подошла к двери.
Рык за ней стал таким громким, что, казалось, вибрируют мои кости. Я слышала удары — он метался, он бился о стены, он крушил мебель. Я слышала его хриплое дыхание, его стоны.
Я протянула руку к двери.
— Лоркан, — прошептала я. — Что ты там делаешь?
Он не мог слышать. Но в ответ на мой голос рык стал тише на секунду, сменившись жалобным, почти собачьим скулежом.
Я коснулась двери. Дерево под пальцами было горячим, будто нагретым изнутри. Замок — массивный, железный, с выгравированными рунами — пульсировал тусклым красным светом. Магия. Защита.
Я положила ладонь на замок. И почувствовала его эмоции. Не Лоркана — самого замка. Да, замок был живым. Он был пропитан страхом, приказом, силой. Он должен был держать. Не впускать. Запирать чудовище внутри.
Я сжала пальцы.
И мой дар вырвался наружу.
Я не думала, не контролировала. Я просто хотела, чтобы эта дверь открылась. Чтобы эта боль прекратилась. Чтобы он перестал кричать.
Замок взорвался.
Буквально. Железо пошло ржавчиной прямо у меня на глазах — коричневые пятна расползлись по поверхности, руны потускнели и погасли, а потом металл просто... рассыпался в труху. Горсть ржавой пыли упала к моим ногам.
Дверь медленно, со скрипом, отворилась.
За ней было темно. Только багровый свет пробивался откуда-то из глубины комнаты, и в этом свете металась огромная тень.
Я сделала шаг вперед.
Второй.
И вошла.
Глава 3. Чудовище внутри
Я перешагнула порог, и дверь за мной захлопнулась.
Сама. Без сквозняка, без ветра. Просто тяжелая створка с глухим стуком встала на место, отрезая меня от моего безопасного убежища. От комнаты с гниющей мебелью и книгами в камине. От всего, что еще минуту назад казалось мне кошмаром.
Кошмар был здесь. Внутри.
Покои ректора оказались полной противоположностью моему обветшалому великолепию. Здесь царил идеальный порядок. Холодный, стерильный, почти музейный.
Комната была огромной — раза в три больше моей. Высокий сводчатый потолок терялся в темноте, но там, наверху, я различала слабое мерцание — звезды? Магические светильники? Не знаю. Стены облицованы темно-серым камнем, гладким, отполированным до зеркального блеска. Ни гобеленов, ни картин, ни портретов предков. Только камень и холод.
Мебель — минимум. Огромная кровать под балдахином из черного шелка, застеленная идеально, ни единой складки. Письменный стол из темного дерева, пустой, если не считать стопки бумаг и перьевой ручки. Высокий шкаф с закрытыми дверцами. Два кресла у камина — камин был пуст, ни огня, ни даже пепла. На полу — черный мрамор, без ковров, без половиков. Мои босые ноги мгновенно заледенели на этом полу.
Но главным был не холод.
Главным был запах.
Здесь пахло озоном, как после грозы. И кровью. Свежей, горячей кровью. И еще чем-то диким, звериным — мускусом, шерстью, лесом. Запах хищника.
Я сделала шаг. Второй. Мои глаза привыкали к полумраку. Единственным источником света здесь было багровое свечение, которое исходило... из него.
Лоркан Вэйн лежал на полу в центре комнаты.
Нет, не лежал. Корчился. Извивался. Боролся сам с собой.
То, что я увидела, навсегда врезалось в мою память, выжглось на сетчатке, как клеймо. Картина, достойная кисти Босха. Или Гойи. Или любого другого художника, который рисовал кошмары.
Его тело выгибалось дугой, опираясь только на затылок и пятки. Позвоночник, казалось, вот-вот прорвет кожу изнутри. Я слышала хруст — мерзкий, влажный хруст ломающихся костей. Они перестраивались, меняли форму, росли.
Кожа... боже, его кожа. Обычно бледная, аристократическая, сейчас она приобрела серый, землистый оттенок. Но хуже было другое — она двигалась. Под ней что-то ползало, перекатывалось, пыталось вырваться наружу.
И вырывалось.
Из спины, прямо между лопаток, проступили бугры. Они росли на глазах, натягивая кожу до прозрачности. Я видела, как под тонкой пленкой пульсирует что-то темное. А потом кожа лопнула.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
Оттуда, из разрывов, хлестала кровь — черная в багровом свете. И из этой крови, из этого месива, лезли шипы. Костяные, острые, они пробивали плоть и вырастали наружу, ряд за рядом, вдоль всего позвоночника. Они были неровными, кривыми, как зубы древнего чудовища. И они росли быстро — я моргнула, а они уже стали длиной с мой палец.
Лоркан закричал.
Это был не человеческий крик. Низкий, вибрирующий, он перешел в рык, от которого заложило уши. Стены дрожали. Мраморный пол под ним пошел трещинами.
Я смотрела на его лицо. И это было самое страшное.
Лицо плавилось. Как воск над свечой. Черты расплывались, менялись, искажались. Секунду я видела его — острая скула, четкая линия челюсти, тонкие губы. А в следующую секунду это была морда. Волчья? Драконья? Чья-то еще? Глаза оставались человеческими, но рот вытягивался, зубы удлинялись, превращаясь в клыки. Нос расплющивался, лоб нависал над глазами тяжелыми надбровными дугами.
Он метался по полу, бился в агонии, и из его горла вырывались звуки, в которых смешались рык зверя и плач ребенка.
И тут он увидел меня.
В этом плавящемся, искаженном лице вдруг проступило что-то человеческое. Глаза — его глаза, серые, как грозовое небо — сфокусировались на мне. И в них я увидела такое, от чего у меня сердце остановилось на секунду.
Он был в сознании.
Он понимал, что происходит с его телом. Он чувствовал каждую ломающуюся кость, каждый разрывающий кожу шип. И не мог ничего остановить. Он был заперт внутри собственного кошмара, как в клетке.
— У-хо-ди... — прохрипел он.
Голос, которым это было сказано, звучал так, будто он глотает стекло. Каждое слово давалось ему с мукой, раздирая горло в клочья.
— Уходи... я... убью... тебя...
Он дернулся в мою сторону. Шипы на спине встали дыбом, из пасти вырвался рык. Чудовище во рвалось наружу, хотело добраться до меня, разорвать, уничтожить.
Но он боролся. Боролся с собой, чтобы дать мне время уйти.
Мой инстинкт самосохранения заорал так громко, что, казалось, его слышно во всей Академии.
«БЕГИ, ДУРА! — орал он. — БЕГИ, ПОКА ОН ТЕБЯ НЕ РАЗОРВАЛ! ЭТО ЖЕ ЧУДОВИЩЕ! ОН СОТНЕТ ТЕБЯ В БАРАНИЙ РОГ, КАК ТОЛЬКО ПОТЕРЯЕТ КОНТРОЛЬ! БЕГИ!»
Я должна была бежать. Я хотела бежать. Мои ноги уже развернулись к двери, мышцы напряглись для прыжка.
Но я не побежала.
Потому что я увидела в его глазах то, что узнала бы из тысячи. Из миллиона.
Это был взгляд загнанного зверя.
Я знала этот взгляд. Я смотрела в такие глаза каждую ночь в детстве, когда пряталась в шкафу от маминых пьяных друзей. Я видела его в отражении зеркал, когда отчим — не Джеффри, а тот, первый, который жил с нами, когда мне было семь — приходил пьяный и начинал орать.
Тогда я забивалась в угол, сжималась в комок и молилась. Молилась всем богам, в которых не верила, чтобы боль прекратилась. Чтобы он ушел. Чтобы меня не нашли.
Я не находила слов. Я просто сжималась и ждала, пока это закончится. Потому что была маленькой и слабой.
Сейчас я не маленькая.
Я развернулась обратно. Сделала шаг к нему. Второй.
Шипы на его спине угрожающе шевельнулись. Из горла вырвался рык, громче, злее.
— Заткнись, — сказала я.
Он замер. На секунду рык стих.
Я подошла ближе. Теперь между нами было не больше метра. Я чувствовала жар, исходящий от его тела — он горел, как печка. Запах крови и озона стал невыносимым.
— Смотри на меня, — приказала я. — Только на меня.
Его глаза — человеческие, разумные, полные боли — вцепились в мое лицо. Он смотрел так, будто я была единственным якорем в штормящем море его агонии.
Я не знала, что делаю. Я вообще не понимала, как работает мой дар. В зале правосудия это получилось само, на инстинктах. Сейчас мне нужно было сделать это сознательно.
Я закрыла глаза и нырнула внутрь себя.
Там, в темноте, я нашла ту самую ниточку, которая связывала меня с ним. Ту, по которой в меня хлестала его боль. Я не стала обрывать ее. Вместо этого я раскрылась навстречу.
Боль хлынула в меня потоком.
Это было невыносимо. Я физически ощутила, как ломаются мои кости, как рвется моя кожа, как внутри меня растет что-то чужое и страшное. Я закричала — беззвучно, внутри себя — но не отшатнулась.
Я впитывала. Принимала. Пропускала через себя.
Но я не могла удержать это внутри. Если бы я попыталась оставить его боль в себе, я бы просто сошла с ума. Или умерла. Мой дар работал иначе. Я была катализатором. Я не хранила — я трансформировала.
Я посмотрела на его боль, на его ярость, на его ужас — и начала менять.
Это было похоже на настройку радиоволны. Я взяла его агонию — низкую, давящую частоту — и начала повышать её. Превращать во что-то другое.
Ярость. Ярость я могла принять. Ярость была моей старой знакомой. Я выросла на ярости, купалась в ней, как в ванне. Ярость — это сила. Это жизнь. Это не смерть.
Я усилила его ярость, вытянула её на первый план, затопила ею его сознание.
А потом ярость начала меняться. Сама, под моим воздействием. Ярость и страх — они близки. Но рядом с ними всегда ходит что-то еще. Что-то, что закипает в крови, когда смотришь на опасного, сильного, красивого зверя.
Страсть.
Я толкнула его ярость в это русло. Направила. Превратила желание убивать в желание... другое.
Я открыла глаза.
Он смотрел на меня. И в его глазах больше не было боли. Там горел огонь. Дикий, голодный, жадный. Он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в мире. Будто я была водой в пустыне. Будто я была жизнью.
Я протянула руку и коснулась его лица.
Оно было горячим. Как расплавленный металл, как печной бок, как кожа в лихорадке. Я должна была обжечься, отдёрнуть руку, закричать. Но я не отдёрнула. Потому что под этим жаром я чувствовала его. Настоящего. Того, кто прятался за маской ректора, за стенами ледяного спокойствия, за проклятием.
Я чувствовала его одиночество. Такое же черное, как моё. Я чувствовала его голод по прикосновению, по теплу, по кому-то, кто не побоится. Я чувствовала, как он тоскует по простому человеческому контакту — за двадцать лет, что длилось проклятие, никто не прикасался к нему во время трансформации. Никто не выдерживал.
Я выдержала.
Шипы на его спине начали втягиваться. Медленно, с тем же мерзким хрустом, но обратно. Кожа светлела, возвращая себе нормальный оттенок. Кости перестраивались, вставали на место. Лицо... его лицо собиралось из кусков, как пазл. Исчезала морда, проступали человеческие черты.
Он снова становился собой.
Конец ознакомительного фрагмента, продолжение тут https://www.litres.ru/73519538/