– Ты куда?
Я даже куртку не успел снять с вешалки. Стоял в коридоре, держал рукав, и по этому рукаву она уже всё поняла.
Лена стояла в дверном проёме кухни. Фартук в муке, волосы собраны кое-как, а глаза уже мокрые. Она ещё ничего не сказала, но подбородок дрожал так, будто я не к Серёге собрался, а чемодан пакую.
– Серёга позвал. У него день рождения. Тридцать пять лет, – сказал я спокойно, потому что знал: если хоть чуть-чуть повысить голос, начнётся.
И оно началось.
– Опять? – прошептала она, и первая слеза покатилась по щеке. Не громко. Не с криком. Просто тихие слёзы, от которых мне каждый раз хотелось вырвать себе сердце и положить ей в ладони. Вот, возьми. Только не плачь.
Меня зовут Костя, мне тридцать четыре. С Леной мы вместе восемь лет, женаты шесть. Дочке Маше четыре с половиной. Живём в Воронеже, я работаю инженером на заводе, Лена – в декрете, хотя Маша уже ходит в садик. И три года я не был ни у одного друга. Ни разу.
Не потому что друзья пропали. Серёга, Димка, Лёха – все на месте. Зовут. Пишут. Серёга в прошлом году даже приехал к нам домой, потому что я восемь раз отменил встречу. Восемь раз за полгода. Каждый раз одно и то же: я говорю «пойду к ребятам», Лена плачет, и я остаюсь.
Она не кричит. Не запрещает. Не говорит «я тебе не разрешаю». Она просто плачет. И мне каждый раз кажется, что я самый последний человек на земле, который бросает жену с ребёнком ради пива с друзьями.
Но в тот вечер я посмотрел на куртку в своих руках. Потом на Лену. И подумал: три года. Тысяча девяносто пять дней. Ни одной встречи. Ни одного вечера. Ни одного.
И повесил куртку обратно.
Серёга ответил на сообщение через минуту. «Ок. Понял.» Без вопросов. Он уже привык.
А я сел на кухне, где Лена уже вытирала глаза и улыбалась, будто ничего не случилось. Она поставила передо мной тарелку с котлетами. Погладила по плечу. Сказала:
– Я же просто скучаю по тебе, когда тебя нет.
И я подумал: а я? Я по себе скучаю. По тому Косте, у которого были друзья.
***
Началось это не сразу. Первые два года брака Лена нормально отпускала. Ну, не то чтобы с радостью, но без слёз. Могла написать «когда будешь?» через пару часов, а если я задерживался, голос по телефону становился тоньше. Но терпимо.
Всё изменилось, когда родилась Маша. Лена провалилась в материнство как в колодец. Первые полгода она спала по три часа в сутки. Я помогал, но работу не отменишь – завод не ждёт. Я вставал в шесть, возвращался в семь вечера, и к этому моменту Лена была как выжатая тряпка. Маша у неё весь день. Кормление, укачивание, стирка, готовка, снова кормление. Без бабушек – моя мать в Саратове, Ленина – в Пскове.
В один из вечеров, когда Маше было четыре месяца, я сказал:
– Слушай, Серёга зовёт на шашлыки в субботу. Часа на три-четыре.
Лена кормила Машу на руках. Подняла на меня глаза. И заплакала.
Не театрально. Не с надрывом. У неё просто полились слёзы, и она сказала сквозь них:
– А я одна? Опять одна?
И я остался. Потому что ну как уйти, когда жена плачет с младенцем на руках? Какой я после этого муж?
Я остался. И в следующий раз тоже. И через месяц. И через три.
Прошёл год. Маша подросла, стала спать ночами. Лена уже не выглядела как зомби. Я решил попробовать снова.
– Димка зовёт в пятницу посидеть.
Лена мыла посуду. Руки замерли. Она не обернулась. Плечи дрогнули.
– Я так устала сегодня, – сказала она, и голос поплыл. – Маша весь день капризничала. А ты уходишь.
– Я не ухожу. Я хочу на пару часов к другу.
Она обернулась. Глаза красные.
– Тебе мало нас?
Я промолчал. Снял ботинки. Написал Димке: «Сорян, не могу». Димка ответил: «Когда сможешь-то, Костян?» А я не знал. Я правда не знал.
К тому времени я не виделся с друзьями уже больше года. Серёга перестал звать, Димка писал раз в месяц, Лёха – совсем замолчал. Я понимал их. Кому охота десять раз получать «не могу» и ни разу «иду»?
Но самое странное – Лена не видела в этом проблемы. Она говорила:
– А зачем тебе эти посиделки? У тебя есть семья. Маша так по тебе скучает весь день.
Маша, которой полтора года, скучала по мне так, что при моём появлении бежала к телевизору. Но спорить было бесполезно. Любой мой аргумент превращался в Ленины слёзы, а слёзы превращались в мою вину.
Я пробовал разговаривать. Садился рядом, брал за руку, говорил:
– Лен, мне нужно общение. Я люблю тебя, люблю Машу, но мне нужны друзья. Это нормально.
Она кивала. Соглашалась. Говорила «конечно, иди». А через час, когда я начинал собираться, у неё краснел нос, и она уходила в ванную. И я слышал, как она там всхлипывала.
Я ходил за ней. Стучал. Говорил «Лен, ну что ты». Она открывала дверь с красными глазами и говорила:
– Нет, всё нормально. Иди. Я просто устала.
И я не шёл. Потому что как идти веселиться, когда жена закрылась в ванной и плачет? У меня нет такого переключателя.
***
Два года. Маше два с половиной, она пошла в ясли. Лена была дома одна с девяти до четырёх. Семь часов свободного времени. Я думал, станет легче. Она выспится, отдохнёт, займётся собой.
Стало хуже.
Потому что теперь к слезам добавились аргументы.
– Я весь день одна, – говорила Лена, когда я упоминал Серёгу. – Маша в садике, ты на работе. Я жду тебя с семи утра, а ты хочешь уйти ещё и вечером?
– Но ты же можешь встретиться с подругами, пока Маша в садике, – сказал я однажды.
Она посмотрела на меня, как будто я предложил ей прыгнуть с балкона.
– С какими подругами? Танька переехала. Ира работает. Я ни с кем не общаюсь уже два года, Костя. Два года!
И в этом была правда. Лена тоже потеряла связи. Но разница была в том, что я хотел их вернуть, а она – нет. Ей было достаточно меня. А мне – нет. И от этого «нет» мне было стыдно, как будто я признавал, что моя жена и дочь мне мало.
В мае того года Серёга женился. Позвал меня свидетелем. Мы дружили с третьего класса, двадцать один год. Я был ему как брат. И он мне.
Я сказал Лене за две недели.
– Серёга женится. Меня зовёт свидетелем. Это важно.
Она молчала. Лицо стало каменным. А потом тихо спросила:
– А мы?
– Что – мы?
– Мы приглашены? Или ты один?
– Зовут обоих, но можно и одному. Маша в садике, ты её заберёшь.
Лена кивнула. Ничего не сказала. Я подумал – обошлось.
За три дня до свадьбы она слегла. Температура тридцать семь и два. Кашель. Слабость. Я вызвал врача, врач сказал – лёгкая простуда, ничего страшного.
В ночь перед свадьбой Лена лежала на диване, укутанная в плед, и тихо плакала.
– Мне так плохо, – сказала она. – А ты завтра уходишь на весь день.
Я сидел рядом и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Это была не злость. Это была усталость. Глубокая, трёхлетняя, тяжёлая как чугун.
– Лена. Это свадьба моего лучшего друга. Я его свидетель. Он ждал этого полгода.
– А я? Я болею!
– У тебя тридцать семь и два. Ты можешь забрать Машу из садика и лечь. Я приду к десяти.
Она отвернулась к стене. Плечи затряслись.
Я позвонил Серёге в одиннадцать ночи.
– Серёг, я не смогу быть свидетелем. Лена заболела.
Он молчал секунд пять. Потом сказал:
– Костя. Это моя свадьба.
– Я знаю. Прости.
– Ты знаешь, сколько раз за последние два года я звал тебя?
– Знаю.
– Двадцать три. Я считал. Двадцать три раза. И ни одного «да».
Я закрыл глаза.
– Прости, Серёг.
– Ладно. Попрошу Мишку. Он хотя бы придёт.
Он положил трубку. Не злой. Просто уставший. Как и я.
На следующий день я сидел дома. Лена лежала с температурой тридцать семь. Уже не тридцать семь и два. Просто тридцать семь. Она смотрела сериал и ела мандарины. Маша играла рядом с конструктором. Было тихо и спокойно.
А на телефоне приходили фотографии. Серёга в костюме. Его жена Настя в белом платье. Ребята за столом – Димка, Лёха, Мишка. Все смеются. Мишка держит кольца. Мишка. Не я.
Я встал с дивана, вышел на балкон. Воронеж тонул в майском тепле. Где-то внизу дети гоняли мяч. У меня в горле стоял ком.
Двадцать один год дружбы. И я не пришёл на его свадьбу.
Руки сжали перила. Пальцы побелели. Я стоял на балконе, смотрел на город и думал: кем я стал? Что со мной случилось? Три года назад у меня были друзья, были вечера пятницы, были шашлыки и рыбалки. А теперь я стою на балконе и смотрю в телефон на чужую жизнь. Которая должна была быть моей.
***
Следующие полгода я жил как в тумане. Ходил на работу, возвращался, ужинал, играл с Машей, ложился спать. Серёга писал редко. Поздравление с Новым годом, короткое «как дела» в феврале. Я отвечал, но разговор не клеился. Между нами выросла стена, и я сам её построил.
Лена была довольна. Она перестала нервничать, потому что нервничать стало не из-за чего. Я никуда не собирался, значит, не надо плакать. Мы проводили вечера вдвоём: она смотрела свои шоу, я листал телефон. Маша засыпала в восемь. Тишина.
Только тишина эта была как вата в ушах. Я не злился на Лену. Я не мог. Она ведь не кричала, не била посуду, не устраивала скандалов. Она просто плакала. А как можно злиться на плачущую женщину?
Но в январе этого года случилось кое-что. На работе появился новый инженер – Слава, лет сорок, перевёлся из Тулы. Мы стали обедать вместе. Разговорились. Он рассказал, что развёлся два года назад.
– Почему? – спросил я.
– Жена контролировала каждый шаг. Я не мог выйти из дома без отчёта. Куда, с кем, на сколько. Семь лет так прожил.
Я жевал свой бутерброд и молчал.
– Знаешь, что самое тяжёлое? – Слава отпил чай и посмотрел в окно. – Она не скандалила. Она тихо манипулировала. Слёзы, обиды, «мне плохо без тебя». И ты чувствуешь себя виноватым за то, что хочешь нормальной жизни.
Я положил бутерброд на стол. Аппетит пропал.
– А что ты сделал?
– Три года терпел. Потом понял, что у меня нет ни одного друга. Вообще. Ни одного человека, кроме жены. И мне стало страшно. По-настоящему.
Страшно. Вот точное слово. Мне тоже было страшно. Не за Лену, не за Машу, а за себя. За то, что я растворяюсь. Медленно, тихо, без криков и драм. Просто исчезаю.
Вечером я пришёл домой и посчитал. Последний раз я виделся с другом двадцать восьмого сентября позапрошлого года, когда Серёга заехал к нам на полчаса. За три года – ноль встреч, на которые я сам пришёл. Ноль. Тринадцать отменённых планов только за последний год – я поднял переписки, проверил. Четверо друзей, которые перестали звонить. Одна свадьба, на которую я не попал.
Я сидел в кухне, Маша спала, Лена гремела чем-то в ванной. Телефон лежал на столе. Открыл контакт Серёги. Последнее сообщение – «с днём рождения» от него, два месяца назад. Я даже не ответил.
Пальцы зависли над клавиатурой. Написал: «Серёг, ты как?» Отправил. Телефон лёг экраном вниз. Сердце стучало, как будто я сделал что-то запрещённое.
Он ответил через час. «Живой. Ты как?» Без обиды. Без претензий. Просто короткий вопрос, как проверка – жив ли ещё тот Костя, которого он знал двадцать два года?
Мы переписывались полночи. Я лежал под одеялом, Лена спала рядом, а я в темноте набирал сообщения. Как подросток, который прячет телефон от родителей. Тридцать четыре года, инженер, отец семейства – и прячу переписку с другом. От собственной жены.
***
В феврале я решил. Не попросил, не намекнул, не начал издалека. Решил.
Серёга позвал на рыбалку. Суббота, с утра до обеда. Шесть часов. Я сказал Лене в среду вечером, чтобы было время привыкнуть.
– В субботу поеду к Серёге. Он зовёт на рыбалку. Вернусь к двум.
Лена сидела на диване с телефоном. Подняла голову. Я видел, как её лицо прошло три стадии за две секунды: удивление, тревога, и вот оно – губы задрожали.
– В субботу? А мы с Машей что?
– Маша спит до девяти. Встанет, позавтракаете, погуляете. Я вернусь к обеду.
– Но я хотела, чтобы мы вместе, – голос уже дрожал.
– Лена. Три года. Я три года не видел друзей.
Она моргнула. Слеза упала на экран телефона.
– Ты говоришь так, будто я тебя держу. Я тебя не держу.
Руки сжались в кулаки. Я стоял в дверном проёме комнаты и смотрел на свою жену, которая искренне верила, что не держит. Она не видела замка, потому что замком были её слёзы. И ключ от этого замка был у неё одной.
– Лена, каждый раз, когда я собираюсь уйти, ты плачешь. Каждый. Раз. И я остаюсь. Три года подряд.
– Я не нарочно! – она уже не сдерживалась, слёзы текли. – Мне просто грустно, когда ты уходишь! Я же не виновата, что мне грустно!
– А я виноват, что хочу увидеть друга?
Она закрыла лицо руками. Плечи дрожали. Маша смотрела мультики в соседней комнате и ничего не слышала. Или слышала, но не понимала.
Я подошёл. Сел рядом. Взял за руку. Сказал тихо:
– Лен, я поеду. В субботу. Не прошу разрешения. Говорю, чтобы ты знала.
Она вырвала руку. Встала. Ушла в спальню. Дверь закрылась тихо, но я услышал, как щёлкнул замок.
Два дня она со мной не разговаривала. Молча готовила, молча кормила Машу, молча ложилась спать, отвернувшись к стене. Я пытался говорить с ней – она отвечала «всё нормально» таким голосом, от которого нормальному было примерно столько же, сколько тепла в январском Воронеже.
В четверг вечером она вышла из спальни и села напротив.
– Если ты поедешь, мне будет очень плохо, – сказала она ровно. Глаза сухие, но руки теребили край футболки.
– Лена, мне уже плохо. Мне три года плохо. У меня нет ни одного друга, с которым я виделся за это время.
– А я? Я тебе не друг?
– Ты моя жена. Это другое.
Она помолчала.
– Значит, я тебе мало.
Это был не вопрос. Утверждение. И в этом утверждении лежала вся наша проблема, аккуратная и круглая, как камень на дне реки. Для Лены одного человека было достаточно. Для меня – нет. И она воспринимала это как предательство.
– Лен, ты мне не мало. Но человеку нужны люди. Не один человек. Люди.
Она встала и ушла. На этот раз без слёз. Просто ушла.
В пятницу вечером я собрал рюкзак. Термос, бутерброды, тёплые носки. Лена смотрела, как я складываю вещи, и молчала. Губы в нитку. Глаза стеклянные.
Маша подбежала к рюкзаку.
– Папа идёт на работу?
– Папа едет на рыбалку.
– А мы?
– А вы с мамой погуляете. Я вернусь к обеду.
Маша потеряла интерес и убежала к игрушкам. Лена продолжала стоять.
– Ты правда поедешь, – сказала она. Не спросила.
– Да.
Она развернулась и ушла в ванную. Я слышал, как включилась вода. И за шумом воды – всхлипы.
Пальцы сжали лямку рюкзака. В горле стоял ком. Три года я уступал этим слезам. Три года разворачивался от двери. Три года терял себя по кусочку, и каждый кусочек Лена подбирала и клала в свой карман, и, когда карман стал полным, от меня осталась только оболочка, которая ходит на работу и моет посуду.
Я поставил рюкзак в коридоре. Лёг спать. Завёл будильник на пять утра.
Ночью Лена не спала. Я слышал, как она ворочается. Под утро она тихо встала и ушла на кухню. Я лежал с закрытыми глазами и считал удары сердца. Восемьдесят два в минуту. Многовато для лежачего положения.
В пять будильник зазвенел. Я встал. Оделся. Вышел в коридор. Рюкзак на месте. Ботинки у двери.
Лена стояла на кухне в халате. Глаза опухшие, красные. Она не спала всю ночь.
– Костя, – сказала она, и голос был хриплый. – Пожалуйста, не уезжай.
Я посмотрел на неё. На эту женщину, которую любил восемь лет. Мать моей дочери. Человека, который превратил мою жизнь в клетку из слёз. Не со зла. Не нарочно. Просто потому что она так устроена, а я позволил.
– Лена, – сказал я. – Я еду. Вернусь к двум. Маша проснётся через три часа. Завтрак в холодильнике. Если что-то случится – звони.
Она стояла и смотрела. Без слов. Слёзы текли, но она молчала.
Я надел ботинки. Взял рюкзак. Открыл дверь.
– Если ты уедешь, – сказала она в спину, – я позвоню маме и скажу, что ты меня бросил.
Я остановился. Обернулся. Она стояла в конце коридора, маленькая в своём халате, с мокрым лицом.
– Лена, – я сказал спокойно, хотя внутри всё горело. – Я еду на рыбалку. На шесть часов. Ты позвонишь маме и скажешь ей правду. Или не звони.
И вышел.
Дверь закрылась. Я стоял на лестничной площадке, и руки тряслись так, что я не мог попасть пальцем в кнопку лифта. Нажал со второго раза. Кабина поехала вниз.
В машине я сидел минуту, прежде чем завести двигатель. Телефон показывал пять пятнадцать утра. Воронеж ещё спал. На лобовом стекле осела изморозь.
Я включил зажигание, выехал со двора, и где-то на третьем перекрёстке понял, что улыбаюсь. Впервые за долгое время.
***
Серёга ждал на берегу. Термос, удочки, складные стулья. Он постарел, хотя какое «постарел» в тридцать пять – просто лицо стало жёстче, а глаза спокойнее. Увидел меня, встал, пошёл навстречу.
– Костян.
Мы обнялись. Коротко, крепко, по-мужски.
– Три года, – сказал он.
– Три года, – повторил я.
Мы не обсуждали Лену. Не сразу. Сначала была рыбалка, и чай из термоса, и Серёга рассказывал про Настю, про то, как они делают ремонт и как он уже три месяца не может закончить ванную. Я рассказывал про Машу, про работу, про нового инженера Славу. Обычные вещи. Нормальная жизнь.
Через два часа, когда солнце поднялось и лёд на берегу начал таять, Серёга спросил:
– Она знает, что ты здесь?
– Знает.
– И как?
Я помолчал.
– Плакала. Всю ночь не спала. Сказала, что позвонит маме и скажет, что я её бросил.
Серёга присвистнул.
– Из-за рыбалки?
– Из-за шести часов. Да.
Он смотрел на поплавок и молчал. Потом сказал:
– Знаешь, когда ты не пришёл на мою свадьбу, я думал – всё. Больше не буду звонить. Двадцать один год дружбы, а он на свадьбу не пришёл.
– Прости.
– Я не об этом. Я потом подумал: может, ему нужна помощь? Может, у него не всё в порядке? Потому что нормальный мужик не отказывается от свадьбы друга из-за температуры тридцать семь.
Я выдохнул.
– Не всё в порядке.
– Я вижу.
Мы молчали. Река текла, поплавок покачивался, и где-то в кармане вибрировал телефон. Я не доставал. Знал, кто это. За четыре часа рыбалки Лена позвонила одиннадцать раз. Одиннадцать. Я не брал трубку. Написал в девять: «Всё хорошо. Буду к двум». Она не ответила, но звонки продолжались каждые двадцать минут.
Серёга видел, как вибрирует мой карман. Ничего не говорил.
В двенадцать мы свернули удочки. Улов – два мелких окуня, которых выпустили обратно. Серёга помог сложить стулья в машину, и мы стояли на парковке, и он сказал:
– Костя, ты мне друг. Был и есть. Но ты пропадаешь, и я не могу тебя вытащить, если ты сам не хочешь.
– Я хочу, – сказал я. – Я сегодня приехал.
– Приехал. Один раз за три года. Следующий когда?
Я не ответил. Он хлопнул меня по плечу, сел в свою машину и уехал.
Я ехал домой и думал: одиннадцать звонков за четыре часа. Почти три звонка в час. Я вспомнил, как когда-то ездил в командировки – три дня в Москве, и Лена звонила два раза в день. Максимум три. Когда это стало одиннадцать за утро?
Дома я открыл дверь и понял, что что-то не так. Тихо. Маша обычно бегает, шумит. Тишина.
Зашёл в комнату. Маша сидела на полу, рисовала. Подняла голову, улыбнулась.
– Папа! А мы к бабушке едем!
Я замер.
– К какой бабушке?
– Мама сказала, к бабушке в Псков. Мама собирает чемодан.
Вошёл в спальню. Лена действительно собирала чемодан. Аккуратно складывала Машины вещи, свои вещи. Две стопки. Глаза сухие. Движения точные.
– Лена, что ты делаешь?
– Еду к маме, – сказала она, не поднимая головы. – Раз тебе с нами плохо.
– Я не говорил, что мне с вами плохо.
– Ты уехал. Значит, мы тебе не нужны.
Я стоял в дверях и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не потому что она уезжает. А потому что она правда в это верит. Для неё моя поездка на рыбалку = «вы мне не нужны». Шесть часов без неё = предательство. Встреча с другом = отказ от семьи.
– Лена, – сказал я тихо. – Сядь.
– Мне нечего обсуждать.
– Сядь. Пожалуйста.
Она села на край кровати. Чемодан лежал рядом, полуоткрытый, из него торчал рукав Машиной кофты.
Я сел на корточки перед ней. Посмотрел снизу вверх. Она смотрела мимо.
– Лен. Я люблю тебя. Я люблю Машу. Я не ухожу. Я поехал на рыбалку. На шесть часов. За три года. Один раз.
– Один раз сейчас, потом второй, третий, и ты будешь уходить каждые выходные, – сказала она, и голос дрогнул.
– А если и буду? Раз в неделю, на пару часов? Это нормально, Лена.
Она посмотрела на меня. В её глазах был страх. Настоящий, животный, тяжёлый.
– Папа так делал, – сказала она тихо. – Сначала к друзьям раз в неделю. Потом два. Потом три. А потом ушёл совсем. Мне было девять.
Я замер. За шесть лет брака она ни разу об этом не говорила. Я знал, что её отец ушёл из семьи, но не знал деталей. Не знал, что он тоже начинал с «к друзьям».
– Лен, я – не твой отец.
– Все так говорят.
– Я говорю это тебе. Мне. Нам.
Она молчала. Слезы снова потекли, но другие. Не манипулятивные – я теперь видел разницу. Настоящие. Из того места, где девятилетняя девочка стоит у окна и ждёт, когда папа вернётся. А он не возвращается. Ни в тот вечер, ни через неделю, ни через год.
Я обнял её. Она вцепилась в мою куртку, которую я даже не снял, и рыдала мне в плечо. Маша заглянула в дверь, увидела маму в слезах, подошла и обняла нас обоих за ноги.
Мы просидели так минут десять. Потом Лена отстранилась, вытерла лицо и сказала:
– Я не хочу быть такой.
– Какой?
– Которая плачет. Которая держит. Я же вижу, что ты несчастный. Давно вижу. Но не могу остановиться. Мне страшно, Костя. Каждый раз, когда ты берёшь ключи, мне девять лет, и мой папа уходит.
Я положил руку ей на колено.
– Тебе нужна помощь. Не моя. Специалист.
Она кивнула. Первый раз без сопротивления.
***
Прошло три недели. Лена записалась к психологу. Была на двух сеансах. После первого плакала весь вечер, после второго – молчала, но утром обняла меня и сказала:
– Спасибо, что остался.
Я не знаю, что она имела в виду. Может, спасибо, что не ушёл после стольких лет. Может, спасибо, что поехал на ту рыбалку и показал, что можно уехать и вернуться.
Чемодан она разобрала в тот же день. В Псков не поехала. Маме позвонила и сказала: «Мам, у нас всё нормально. Просто надо кое-что починить.»
Конфликт не закрыт. Я вижу это каждый вечер. Когда я говорю, что в субботу поеду к Серёге или к Димке, Лена сжимает губы. Глаза наполняются, но она терпит. Уходит в другую комнату. Дышит. Возвращается и говорит: «Хорошо. Во сколько вернёшься?»
Это прогресс. Маленький, хрупкий, как первый лёд на реке. Но я не знаю, надолго ли.
В прошлую субботу я собирался к Лёхе. Надел куртку, взял ключи. Лена стояла в коридоре.
– Во сколько будешь?
– К девяти.
Она кивнула. Улыбнулась. Но когда я закрывал дверь, я увидел в зеркале коридора: она стоит, прижав кулак к губам, и глаза мокрые.
Я закрыл дверь. Спустился на лифте. Сел в машину.
И поехал.
А где-то на втором этаже моя жена стояла в коридоре и плакала. Тихо, чтобы дочь не слышала. Как плачет маленькая девочка, которую бросил папа. Которую бросают каждый раз, когда кто-то берёт ключи от машины.
И я не знаю, правильно ли я делаю. Я выбрал себя. Своих друзей. Своё право на жизнь за пределами квартиры. Но каждый раз, когда я закрываю дверь, у меня в груди что-то ломается.
Одни скажут: правильно, нельзя жить в клетке из чужих слёз. Давно надо было поставить границу.
Другие скажут: жена болеет. Ей страшно. А он бросает её и едет к друзьям.
А я стою посередине и не знаю, на чьей я стороне.
Вот скажите мне – я правильно сделал? Или надо было остаться?