### История первая: «Кофе на закате»
Он прилетел на Кубу три дня назад и уже начал жалеть об этом спонтанном решении. Тридцать семь лет, развод, работа, от которой хотелось выть, и вот теперь этот отель «всё включено» в Варадеро, где всё было слишком идеально, слишком гладко и слишком чужим.
В тот вечер он сидел на террасе своего бунгало, выходящей прямо на пляж. Часы показывали шесть вечера, и солнце медленно готовилось к своему ежевечернему представлению. В руках у него была чашка кофе, который уже давно остыл, но он продолжал держать её, просто чтобы занять руки. Он смотрел на море, но не видел его. Перед глазами стояла серая московская зимняя улица, её силуэт, удаляющийся в толпе метро, и чувство, что он что-то сделал не так в этой жизни.
Шум волн действовал убаюкивающе, но не приносил успокоения. Где-то слева, из ресторана, доносилась музыка — сальса, которая здесь играла, кажется, даже во сне. Компании отдыхающих громко смеялись, передавая друг другу коктейли.
И вдруг, среди этого фонового шума, возникло нечто, заставившее его поднять глаза.
Она шла по самой кромке воды, туда, где волна, набегая, едва касалась ступней. Она была босиком, держа в руке легкие босоножки на тонких ремешках. На ней было простое белое платье, которое ветер прижимал к ногам, обрисовывая стройный силуэт. Волосы — темные, густые, вьющиеся от влажности — развевались за спиной, как живой шлейф. Но главное было не в платье и не в волосах.
Главным был свет, который исходил от неё.
Она улыбалась. Не ему, нет. Она улыбалась закату, или морю, или какой-то своей мысли, но улыбка эта была настолько естественной и полной, что он вдруг почувствовал, как у него самого непроизвольно дрогнули губы. Её кожа отливала теплой бронзой, словно впитав в себя всё карибское солнце за целый день. В ней не было ни грамма косметики — только природа, ветер и свет.
Когда она поравнялась с его террасой, её взгляд скользнул по нему. Она не отвела глаза сразу, как это обычно делают, заметив чужое внимание. Нет, она задержала взгляд, и в этом взгляде не было ни кокетства, ни приглашения к флирту. Там был просто живой, искренний интерес к человеку, который сидит один и смотрит в пустоту.
Он не выдержал и улыбнулся. Робко, немного виновато, как улыбаются, когда застают врасплох.
Она остановилась.
Секунду помедлила, а потом шагнула с мокрого песка на сухую дорожку, ведущую к его террасе. Подошла к невысокому заборчику, облокотилась на него, и теперь они были совсем рядом.
— Хола, — сказала она мягко. — Ты русский? Я вижу, ты русский.
Голос у неё был низковатый, с хрипотцой, но при этом невероятно мелодичный. Русский, которым она заговорила, был ломаным, с забавными ошибками в ударениях, но в этом было столько природной грации, что ошибки только красили её речь.
— Как ты догадалась? — спросил он.
Она пожала плечами и улыбнулась ещё шире.
— Русские всегда так смотрят на море. Как будто ищут что-то. Или кого-то. И ещё ты грустишь. Один. А на Кубе грустить одному — это преступление. Знаешь, за это могут арестовать?
Она засмеялась — звонко, заливисто, как рассыпавшийся колокольчик. Смех был таким заразительным, что он тоже невольно хмыкнул.
— Меня зовут Елена, — сказала она, протягивая руку через перила. — Но все зовут Лени.
Её ладонь была прохладной и сухой, несмотря на жару. Пальцы — длинные, с аккуратными ногтями без лака.
— Ты кофе пьёшь? — спросила она, кивнув на его чашку. — Но он же холодный. Разве можно пить холодный кофе, когда солнце уходит в море? Это же варварство.
Не дожидаясь приглашения, она обошла калитку и села в кресло напротив. Подозвала проходящего мимо официанта и на безупречном испанском сделала заказ. Через минуту перед ними стояли две маленькие чашки с обжигающе черным кофе, от которого пахло шоколадом и корицей.
— Пей, — приказала она ласково. — Это спасёт твою русскую душу.
Они пили кофе, и он рассказывал ей о Москве. Она слушала, склонив голову набок, и глаза её становились всё больше и больше.
— Снег? Настоящий снег? — переспрашивала она. — И он идёт с неба белыми мухами? А можно его есть?
Она не играла, не притворялась. Её восторг был абсолютно искренним. Она никогда не видела снега и не могла представить, что вода может падать с неба не тёплыми каплями, а холодными пушинками.
— А у нас, — говорила она, — у нас красиво по-другому. Смотри.
Она показала рукой на закат, который уже разгорелся всеми оттенками пламени — от золота до пурпура. Небо и море сливались в одну огромную палитру, и в центре этого великолепия сидела она, женщина, которая казалась его неотъемлемой частью.
Когда кофе был допит, солнце уже почти скрылось. Осталась только алая полоска на горизонте.
— Пойдём, — сказала она, вставая и протягивая ему руку. — Здесь слишком тихо. Настоящая жизнь там.
Она повела его на пляж, где из прибрежного кафе гремела музыка. Но танцевать они пошли не на деревянный пол веранды, а на песок, прямо туда, где волны оставляли мокрый след.
— Смотри на меня и делай как я, — крикнула она, перекрывая музыку.
Она начала двигаться. Это не был танец в привычном смысле — это было что-то первобытное, текучее, естественное, как океан. Её бёдра описывали плавные круги, руки взлетали вверх, волосы развевались. Он стоял и смотрел, заворожённый.
— Не бойся! — смеялась она. — Тут нет неправильных движений!
Он сделал шаг, потом другой, и вдруг поймал ритм. Она подхватила его движения, подстроилась, и теперь они танцевали вместе, среди шума волн и музыки, под миллионами звёзд, которые уже начали зажигаться на тёмно-синем небе.
Она положила руки ему на плечи, он обнял её за талию. Её кожа пахла солью, солнцем и чем-то цветочным, неуловимым.
— Ты знаешь, — сказала она тихо, почти касаясь губами его уха, — у нас говорят, что если встретить закат с человеком, который тебе нравится, то этот закат останется с тобой навсегда. Даже если ты уедешь далеко-далеко.
Он смотрел в её глаза, в которых отражались огни кафе и далёкие звёзды, и понимал, что она права. Этот закат он не забудет никогда. Как и её имя — Лени. И её смех. И её улыбку, которая была красивее любого заката.
### История вторая: «Уроки сальсы»
Гавана встретила его оглушительным многоголосием. Старые американские автомобили, выкрашенные во все цвета радуги, с ревом проносились по набережной, выбрасывая в воздух клубы сизого дыма. Музыка лилась из каждого открытого окна, из каждого кафе, из каждой проезжающей машины. Сальса, румба, сон — ритмы переплетались в воздухе, создавая плотную, вибрирующую атмосферу.
Он, инженер-программист из Екатеринбурга, привыкший к тишине офиса и монотонному шуму серверных, чувствовал себя здесь инопланетянином. Его пригласили в Гавану коллеги по старому проекту, которые теперь работали в местном представительстве. Вечером они потащили его в клуб.
— Ты обязан увидеть настоящую сальсу, — сказал друг. — Это не то, что показывают в фильмах.
Клуб назывался «Сан-Кристобаль» и находился в старом городе, в здании с облупившейся штукатуркой, зато с живой музыкой, от которой вибрировал пол. Зал был полон народу. Пары кружились с невероятной скоростью, тела двигались с такой пластикой, что казалось, у них нет костей.
Он сидел за столиком в углу, пил ром с колой и с ужасом думал о том, что друзья вот-вот потащат его танцевать. Он не умел. Совсем. В школе на дискотеках он просто переминался с ноги на ногу, а сейчас, глядя на этих профессионалов, понимал, что его попытка будет выглядеть жалко.
И тут он увидел Её.
Она танцевала с пожилым, совершенно седым кубинцем, и это было невероятно красиво. На ней было ярко-желтое платье, которое вспыхивало при каждом повороте. Длинные, гладко зачёсанные волосы блестели в свете софитов. Но главное было в её лице. Оно светилось счастьем. Она не просто танцевала — она жила в музыке, дышала ею. Движения её бёдер были текучими, как густая патока, которую здесь продают на рынках. Руки порхали, описывая замысловатые узоры.
Танец закончился. Пожилой кавалер галантно поцеловал ей руку, и она, смеясь, что-то сказала ему. А потом её взгляд скользнул по залу и остановился на нём. На одиноком русском парне в углу, который явно скучал и чувствовал себя не в своей тарелке.
Она улыбнулась. Не насмешливо, а тепло и ободряюще. И вдруг направилась прямо к его столику.
— Можно? — спросила она по-английски, указывая на свободный стул.
Он кивнул, внезапно потеряв дар речи.
— Ты скучаешь, — сказала она утвердительно. Акцент у неё был мягкий, певучий. — Я вижу. Ты здесь один, и тебе скучно. А в таком месте скучать нельзя. Это неуважение к музыке.
Она говорила это без тени осуждения, просто констатируя факт.
— Я не умею танцевать, — признался он. — Совсем. Я даже ритм не слышу.
— Ритм? — она удивилась, как будто он сказал, что не умеет дышать. — Ритм есть у всех. Просто не все его нашли. Пойдём, я помогу тебе найти.
Она протянула руку. Её ладонь была тёплой и сухой, с мозольками на пальцах — может, от гитары, может, от работы.
Он вышел за ней на край танцпола, чувствуя себя полным идиотом.
— Смотри на меня, — сказала она. — Не на ноги. На меня. Слушай музыку. Не думай. Просто слушай.
Она начала покачиваться в такт, медленно, утрированно, чтобы он видел движение.
— Видишь? Просто перенеси вес с одной ноги на другую. Раз-два-три. Раз-два-три. Всё.
Он попробовал. Получилось неуклюже, но она закивала.
— Хорошо! Очень хорошо! А теперь возьми меня за руку. Вот так. И ещё одна рука сюда, на талию. Только не сжимай, положи легко, как будто держишь бабочку.
Её талия была тонкой и тёплой под тонкой тканью платья. От неё пахло кокосовым маслом и потом — но это был свежий, чистый запах танца.
— Теперь шаг вперёд. Я шаг назад. И ещё раз. И поворот.
Он путался, наступал ей на ноги, сбивался с ритма. Но она не смеялась. Она терпеливо поправляла, подбадривала улыбкой, и в этой улыбке не было ни капли снисходительности.
— Ты очень стараешься, — сказала она между танцами, когда они сели за столик выпить воды. — Это главное. Из Москвы? Я угадала? Я видела русских в нашем отеле. У вас у всех лица... как это сказать... серьёзные. Как будто вы всё время решаете задачи.
— Наверное, так и есть, — улыбнулся он.
— А у нас задач нет, — она засмеялась. — У нас есть только сегодня. И завтра будет сегодня. И послезавтра тоже. Расскажи мне про Москву. Там правда есть такой дом, который похож на книжку? Мне подруга говорила.
Он рассказывал ей о высотке на Котельнической набережной, о снежных зимах, о метро с мраморными дворцами. Она слушала, приоткрыв рот, и глаза её становились всё больше и больше.
— Там есть дворцы? Под землёй? — переспрашивала она. — Как в сказках про Алладина?
Её восторг был таким искренним, таким детским, что он и сам начал смотреть на привычные вещи её глазами. И вправду, метро — это же чудо. А он ездил и не замечал.
Музыка заиграла снова, медленная, на этот раз.
— Пойдём, — сказала она, вставая. — Это просто. Тут даже ты не собьёшься.
Они танцевали медленный танец. Она положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как её дыхание согревает его шею. Её волосы пахли ванилью.
— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросила она тихо. — Я мечтаю увидеть снег. Один раз. Взять его в руки. И чтобы он растаял.
Он пообещал, что когда-нибудь она обязательно увидит снег. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В свете цветных ламп её лицо казалось нереальным — таким красивым, таким тёплым, таким живым.
— Ты хороший, — сказала она просто. — Ты не такой, как другие. Ты слушаешь.
После клуба они пошли на Малекон. Ночь была тёплой, влажной, звёздной. Волны разбивались о камни набережной, обдавая их солёной пылью. Она села на парапет, свесив ноги, и он сел рядом.
— Смотри, — сказала она, показывая в небо. — Видишь ту звезду? Это не звезда, это спутник. Наши рыбаки говорят, что если загадать желание, когда видишь спутник, оно сбудется, потому что это уже почти рукотворное чудо.
Он посмотрел на неё. В свете луны её профиль был чёток и прекрасен. Высокий лоб, прямой нос, пухлые губы. Она повернулась, поймала его взгляд и улыбнулась.
— Ты загадал?
— Загадал, — соврал он. На самом деле он просто смотрел на неё.
Она засмеялась и положила голову ему на плечо. Так они и сидели — двое под миллиардом звёзд, на набережной в Гаване, и им обоим казалось, что они знают друг друга тысячу лет.
### История третья: «Розовая таранта»
Он был фотографом. Не профессиональным, а скорее фанатиком плёнки. В Москве у него была своя студия, где он снимал портреты для журналов, но настоящей страстью оставалась уличная фотография. Старая оптика, плёнка «Кодак», никакого фотошопа — только пойманный момент, только свет и тени.
Гавана была раем для такого фотографа. Облупившиеся стены, старые машины, колоритные лица — каждый уголок просился в кадр.
В тот день он бродил по кварталу Centro Habana, где жизнь кипела прямо на улицах. Старухи сидели в плетёных креслах у порогов, дети гоняли мяч, мужчины играли в домино под навесами. И повсюду — машины. Длинные, как лимузины, кабриолеты 50-х годов, которые здесь берегли как зеницу ока и красили в самые невероятные цвета.
Он вышел на небольшую площадь и замер.
Там стояла она. И машина.
Машина была «плимутом» или «крайслером» — он не разбирался в марках — но цвет её был невероятным. Ярко-розовый, почти маджента, с белыми плавниками сзади, как у реактивного самолёта. Машина сияла на солнце, отражая лучи тысячами бликов.
А рядом с машиной стояла девушка.
Она поправляла длинную юбку в крупных цветах, и ветер играл её чёрными кудрями, рассыпая их по плечам. Кожа у неё была тёплого оливкового оттенка, глаза огромные, с поволокой, а губы — яркие от природы, без всякой помады. Она была так естественно, так нестерпимо красива в этом старом платье, рядом с этой старой машиной, что у него перехватило дыхание.
Он поднял камеру — старую «Лейку», с которой никогда не расставался — и навёл резкость.
Щелчок затвора прозвучал как выстрел в тишине.
Она обернулась. Увидела его, камеру, и вместо того, чтобы рассердиться или нахмуриться, она расхохоталась.
Это был смех — заливистый, звонкий, как будто кто-то рассыпал стеклянные бусы. Она смеялась и качала головой, и в этом смехе не было ни капли обиды, только чистое веселье.
— Эй, турист! — крикнула она по-испански, потом перешла на ломаный английский. — Ты меня снимать? Без спроса? Это стоит денег!
Он подошёл ближе, смущённо улыбаясь.
— Извини, — сказал он. — Ты такая красивая... И машина... Я не удержался.
— Машина? — она притворно нахмурилась. — Ты про машину говоришь или про меня?
— Про вас обоих, — честно ответил он. — Вы друг друга стоите.
Это ей понравилось. Она снова рассмеялась и грациозным движением облокотилась на капот розового монстра.
— Меня зовут Алехандра, — сказала она. — Можно просто Але. А это мой друг — «Розита». Мы с ней неразлучны. Она моя кормилица.
Оказалось, что Алехандра работает гидом. Она возит туристов на этой машине по старой Гаване, показывает достопримечательности, поёт песни по дороге. Машина принадлежит её дяде, но Але водит её лучше всех в семье.
— Хочешь покататься? — спросила она, видя его интерес. — Я тебе всё покажу. И даже то, что не показывают другим.
Он согласился, но сначала попросил разрешения сделать ещё несколько кадров.
— Снимай, — разрешила она великодушно. — Только чтобы я была как звезда Голливуда. Как те девушки на старых фотографиях.
Он снимал её целый час. Она оказалась прирождённой моделью — не наигранной, не профессиональной, а просто умеющей быть собой перед камерой. Она садилась на капот, закидывала ногу на ногу, и юбка открывала стройные загорелые ноги. Она облокачивалась на дверцу, и ветер играл её волосами. Она смотрела в объектор серьёзно, а через секунду смеялась, и смех этот тоже попадал в кадр.
— Ты точно не модель? — спросил он, меняя плёнку.
— Я? — она удивилась. — Какая из меня модель? Я просто девушка из Гаваны. У нас все девушки так выглядят. Это солнце и море.
Он смотрел на неё и понимал, что она не лукавит. Она действительно не осознавала своей красоты. Для неё это было так же естественно, как дыхание.
Когда съёмка закончилась, она не захотела прощаться.
— Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — Я познакомлю тебя с моей бабушкой. Она варит такой кофе, какого ты в жизни не пил. Идёт?
Он пошёл. Они петляли узкими улочками, где дома стояли вплотную друг к другу, и балконы почти смыкались над головой. Везде сушилось бельё, играли дети, пахло жареной рыбой и сладким табаком.
Бабушка жила в маленьком домике с внутренним двориком, увитым бугенвиллеей — ярко-фиолетовые цветы свисали гроздьями со стен. Это был настоящий райский уголок, скрытый от глаз туристов.
Старая кубинка — сухая, морщинистая, с седыми волосами, собранными в пучок — сидела в плетёном кресле и курила сигару. Увидев внучку с незнакомцем, она прищурилась и улыбнулась беззубым ртом.
— Мами, это мой друг, — сказала Алехандра на испанском. — Он фотограф из России. Снимал меня для журнала.
Бабушка что-то быстро заговорила, жестикулируя свободной рукой. Але переводила:
— Бабушка говорит, что ты похож на хорошего человека. И что русские мужчины — самые надёжные. Её сестра вышла за русского моряка в пятьдесят седьмом, уехала в Одессу и до сих пор пишет письма.
Бабушка засмеялась и показала на стул — садись, мол, гость будешь.
Кофе, который она сварила, действительно был божественным. Маленькие чашки, чёрная густая жидкость, приторно-сладкая, с нотками шоколада и корицы. Они пили его медленно, под треск цикад, которые уже начали свою вечернюю песню.
Алехандра сидела рядом, касаясь его плеча. Она расспрашивала о России — о снеге, о медведях, о том, правда ли, что у них есть поезда, которые идут целую неделю до другого конца страны.
— Ты не скучаешь по дому? — спросила она вдруг.
Он задумался. Странно, но сейчас, в этом дворике, с этой девушкой и её бабушкой, он совсем не скучал. Ему было хорошо. Спокойно. Как будто он вернулся домой после долгой дороги.
— Нет, — ответил он честно. — Здесь хорошо.
Она улыбнулась той самой улыбкой, которую он поймал в объектив несколько часов назад.
— Оставайся, — сказала она просто. — Оставайся здесь. Насовсем.
Он не знал, что ответить. Поэтому просто взял её руку в свою и сидел так, слушая бабушкины рассказы о старых временах, которых он не понимал, но которые почему-то казались родными.
### История четвёртая: «Дождь в Тринидаде»
Тринидад — это город-музей. Здесь нет современных зданий, нет стеклянных витрин и неоновых вывесок. Здесь всё осталось таким, каким было двести лет назад: брусчатка, по которой стучали копыта лошадей, разноцветные домики с черепичными крышами, кованые решётки на окнах.
Он приехал сюда на один день, чтобы надышаться этой стариной. С утра он бродил по мощёным улочкам, заходил в музеи, пил кофе на главной площади, где старики играли в шахматы под тенистыми деревьями.
А в четыре часа дня небо неожиданно почернело.
Здесь не бывает долгих предупреждений. Тропический ливень обрушивается внезапно, как удар хлыста. Сначала тяжёлые капли забарабанили по черепице, а через минуту хлынул настоящий потоп. Вода лилась стеной, видимость упала до нескольких метров, брусчатка мгновенно покрылась бурными ручьями.
Он едва успел добежать до ближайшего укрытия — узкого козырька над входом в какую-то лавку, которая оказалась закрыта. Он стоял, прижавшись спиной к деревянной двери, и смотрел, как вода заливает улицу.
И тут, запыхавшись, под этот же козырёк вбежала девушка.
Она прижимала к груди бумажный пакет, из которого торчали зелёные верхушки бананов и оранжевый бок манго. Она была мокрая насквозь. Лёгкое ситцевое платье прилипло к телу, обрисовывая каждый изгиб, тёмные волосы облепили лицо и шею, с ресниц стекала вода.
И она смеялась.
Не проклинала дождь, не огорчалась, не пыталась отжать платье. Она просто стояла и смеялась, глядя на стену воды перед собой.
— Вот это ливень! — воскликнула она по-испански, потом повернулась к нему и перешла на английский. — Ты видел? Я бежала от самой церкви, думала, не успею, а тут такое счастье — успела!
Она откинула мокрые волосы с лица и наконец посмотрела на него. Взгляд её скользнул по его лицу, по мокрой рубашке, и улыбка стала ещё шире.
— Русский? — спросила она утвердительно. — Я сразу узнаю. У вас глаза другие. Более... как это... глубокие, что ли.
Он хмыкнул. Его действительно часто узнавали.
— А ты откуда знаешь английский? — спросил он.
— Работаю в отеле, — ответила она. — Администратором. Там много туристов, приходится учить. Но с тобой я лучше по-испански буду, ты же не понимаешь? Так веселее, я могу секреты рассказывать.
Она засмеялась и протянула ему манго из своего пакета.
— Ешь. Это поднимет настроение. У нас говорят, что манго в дождь слаще, чем в солнце.
Он взял манго, поблагодарил. Она достала второе для себя и, ловко поддев кожу ногтем, начала чистить. Пальцы у неё были быстрые, умелые — видно, привыкла.
— Меня зовут Карла, — сказала она, жуя манго. — А тебя?
— Михаил.
— Михаил? — повторила она, пробуя имя на вкус. — Ми-ха-ил. Красиво. У нас так никто не называет. У нас Хосе, Хуан, Карлос. А у вас Миша, Саша, Дима. Я люблю русские имена. Они как музыка.
Дождь не думал прекращаться. Наоборот, он усилился, превратив улицу в бурлящую реку. По воде плыли листья, окурки, какие-то бумажки.
— Надолго это? — спросил он, кивая на ливень.
— Часа на два, — беззаботно ответила Карла. — А может, на три. А может, и на весь вечер. Тропики, детка. Здесь погода как женщина — никогда не знаешь, чего ждать.
Она уселась прямо на сухой порог, поджав под себя ноги, и похлопала рядом с собой.
— Садись. Чего стоять? Это надолго.
Он сел рядом. Расстояние между ними было совсем маленьким, и он чувствовал тепло её тела, даже сквозь мокрую одежду. От неё пахло дождём, фруктами и чем-то ещё — может, просто ею самой, её кожей, её дыханием.
— Расскажи мне про Россию, — попросила она. — Только честно, без туристических сказок. У вас правда медведи по улицам ходят?
Он засмеялся.
— Нет, медведи в лесу. В Сибири.
— А где это — Сибирь? — она наклонила голову. — Это далеко?
— Очень далеко. Там зимой минус пятьдесят бывает.
— Минус пятьдесят? — её глаза расширились от ужаса и восхищения. — Это как? Вода замерзает?
— Вода замерзает сразу, если выплеснуть. И реки замерзают, по ним машины ездят.
— Машины? По воде? — она всплеснула руками. — Не может быть!
Он объяснил, как может. Она слушала, затаив дыхание. Для неё, выросшей на острове, где никогда не бывает холоднее двадцати градусов, это было фантастикой.
— А у нас, — сказала она мечтательно, — у нас всё по-другому. У нас жара, море, сахарный тростник. Мы бедные, но весёлые. Ты заметил? Кубинцы всегда улыбаются. Даже когда есть нечего.
— А ты? — спросил он. — Ты всегда улыбаешься?
Она посмотрела на него серьёзно.
— Я стараюсь. Жизнь короткая, чтобы тратить её на грусть. Вот, например, дождь. Можно злиться, что промокла и фрукты испортятся. А можно радоваться, что встретила интересного человека и сижу с ним под крышей.
Он смотрел на неё и думал о том, как редко в его московской жизни встречались люди, способные так просто, так искренне радоваться случайности. Там всё было распланировано, рассчитано, подчинено графику. А здесь дождь мог изменить всё, и это было не катастрофой, а приключением.
— Ты давно работаешь в отеле? — спросил он, чтобы продолжить разговор.
— Два года, — ответила Карла. — После школы сразу пошла. Надо помогать семье. У меня мама одна, младший брат ещё маленький. Отец... — она махнула рукой. — Уехал в Майами на лодке, как многие. Обещал вернуться, позвать нас. Это было десять лет назад.
Она сказала это без горечи, просто констатируя факт. Такая здесь была жизнь.
— А ты? — спросила она. — У тебя есть семья? Жена, дети?
— Был женат, — ответил он коротко. — Развёлся. Детей нет.
Она внимательно посмотрела на него, как будто читала что-то в его лице.
— Ты грустишь об этом? — спросила она тихо.
— Уже нет, — подумав, ответил он. — Наверное.
— Это хорошо, — кивнула она. — Грустить о прошлом — всё равно что сидеть в лодке и смотреть, куда уплыл, а не куда плывёшь.
Она сказала это так просто, так мудро, что он удивился. В свои двадцать с небольшим она понимала то, до чего многие в его возрасте не доходили.
Дождь стал стихать. Капли уже не били по мостовой сплошной стеной, а падали реже, крупнее, звонче. Сквозь тучи пробились первые лучи солнца, и брусчатка задымилась паром.
— Смотри! — Карла вскочила и выбежала под дождь. — Радуга!
Он вышел следом. Над крышами Тринидада, над старой церковной колокольней, перекинулась двойная радуга. Яркая, сочная, почти осязаемая.
— Это нам знак, — сказала Карла серьёзно. — Хороший знак. На Кубе говорят: если увидишь двойную радугу с человеком, с которым хочешь быть рядом, значит, судьба вас свела.
Она взяла его за руку. Её ладонь была мокрой и тёплой.
— Пойдём, — сказала она. — Я обещала показать тебе настоящий Тринидад. Не тот, что в путеводителях.
Она повела его узкими переулками, которые не были видны с главных туристических маршрутов. Здесь не было отреставрированных фасадов — были настоящие дома, где жили настоящие люди. Старухи сидели на порогах, лущили кукурузу, кивали Карле как знакомой. Дети гоняли мяч прямо по лужам, поднимая фонтаны брызг. Где-то играла музыка — не для туристов, а для себя, просто потому, что вечер наступал.
Они зашли в маленький дворик, увитый цветами. Там стоял старик и чинил велосипед.
— Это мой дедушка, — сказала Карла. — Он живёт здесь один. Мама говорит, что он упрямый старый козёл, но я его люблю.
Она что-то быстро заговорила с дедом по-испански. Старик поднял голову, посмотрел на него цепким взглядом и кивнул.
— Дедушка говорит, что ты похож на хорошего парня, — перевела Карла. — И что если обидишь меня, он найдёт тебя даже в России. У него друг в Москве, в торгпредстве работает.
Она засмеялась, но в глазах её была серьёзность.
Дед принёс две кружки с каким-то напитком. Это был не кофе, не сок, а что-то мутное, пахнущее травами.
— Пей, — сказала Карла. — Это настойка. Дедушка сам делает. Говорит, от всех болезней. Особенно от тоски по дому.
Напиток оказался крепким, терпким, но приятным. По телу разлилось тепло.
Они сидели в этом дворике, пока не стемнело. Карла рассказывала о своей жизни, о мечтах, о том, как хочет выучить английский лучше, чтобы уехать работать в отель в Варадеро. Он слушал её голос, смотрел на её лицо в свете керосиновой лампы — дед не включал электричество, говорил, что так уютнее — и чувствовал, как внутри него что-то тает. Тот лёд, который он носил в себе годами, начал подтаивать.
Когда пришло время уходить, Карла проводила его до гостевого дома, где он снимал комнату.
— Завтра ты уезжаешь? — спросила она.
— Да, утром. В Гавану.
Она кивнула. Помолчала.
— Знаешь, — сказала она вдруг. — Я хочу тебе кое-что дать. Подожди здесь.
Она убежала в темноту и через пять минут вернулась с маленьким пакетиком.
— Это кофе. Настоящий кубинский кофе, не тот, что в отелях дают. Будешь пить дома и вспоминать меня и этот дождь.
Он взял пакетик. Их пальцы соприкоснулись.
— Я не забуду, — сказал он. — Ни дождь, ни тебя.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он запомнил навсегда, — и быстро поцеловала его в щеку.
— Счастливого пути, Михаил. Если захочешь вернуться — ты знаешь, где меня искать.
И она исчезла в темноте, растворилась в ночном Тринидаде, как будто её и не было. Только тепло на щеке и запах дождя остались с ним.
### История пятая: «Музыкантша»
Ресторан «Ла Бодегита» в Варадеро считался одним из лучших на всём побережье. Он стоял прямо на пляже, на сваях, и волны бились о его опоры, создавая естественный ритмичный аккомпанемент к любой музыке.
Он пришёл сюда ужинать один. Друзья, с которыми он приехал, уехали на какую-то экскурсию на яхте, а его укачало ещё в прошлый раз, поэтому он остался на берегу. Столик ему дали хороший, у самого края веранды, откуда открывался вид на тёмное море и огни проплывающих вдалеке кораблей.
В ресторане играл оркестр. Пять пожилых кубинцев в белых рубашках и панамах виртуозно исполняли сон и болеро. Публика подпевала, кто-то танцевал прямо между столиками.
Он заказал рыбу и местное пиво и наслаждался вечером. Впервые за эту поездку ему было хорошо одному.
И тут она появилась.
Девушка с гитарой. Она не была частью оркестра — она просто пришла послушать музыку, но гитара висела у неё за спиной, как верный спутник. Она была в простом льняном платье цвета слоновой кости, босиком, с распущенными волосами, которые касались поясницы.
Она обвела взглядом зал в поисках свободного места. Все столики были заняты компаниями — шумными, весёлыми, пьющими. Кроме его. За его столиком было пустое кресло напротив.
Она подошла. Замялась на секунду.
— Можно? — спросила она по-английски с мягким акцентом. — Везде шумно, а ты один. Не хочу мешать.
Он встал — сам не зная почему, просто почувствовал, что так нужно — и отодвинул для неё кресло.
— Конечно. Садись. Я буду только рад компании.
Она улыбнулась — благодарно, тепло, — и села. Сняла гитару с плеча и поставила рядом, прислонив к стене.
— Меня зовут Лурдес, — сказала она. — Можно просто Лулу.
— Очень приятно, Лулу. Я Сергей.
— Сер-гей, — повторила она по слогам. — Красивое имя. Сильное. У нас таких имён нет.
Она заказала себе мохито и стала расспрашивать его, откуда он. Услышав «из Москвы», она всплеснула руками.
— Москва! Я мечтаю туда! Там же есть Большой театр, да? И балет? Я видела по телевизору «Лебединое озеро». Это так красиво! У нас на Кубе тоже есть балет, Алисия Алонсо — наша гордость. Но русский балет — это легенда.
Она говорила с таким жаром, с таким искренним восхищением, что он заслушался. В её глазах горел огонь настоящей страсти к искусству.
— Ты сама музыкант? — спросил он, кивая на гитару.
— Пытаюсь, — скромно ответила она. — Пишу песни. Играю по вечерам здесь, в кафе. Но в оркестре я не играю, я просто слушаю сегодня. Они мои друзья, эти старички. Мы иногда вместе выступаем.
Оркестр закончил играть и объявил перерыв. Музыканты разошлись по своим делам, зал наполнился гулом голосов.
— Сыграешь что-нибудь? — спросил он неожиданно для себя.
Она засмущалась, опустила глаза.
— Ой, не знаю... Здесь же люди...
— Пожалуйста. Я очень хочу услышать.
Она посмотрела на него, помедлила, потом взяла гитару. Провела пальцами по струнам, проверяя настройку, и запела.
Голос у неё оказался низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — такие голоса бывают у женщин, которые много курят или много поют, или и то и другое вместе. Она пела на испанском, но он понимал почти всё — не словами, а сердцем.
Это была песня о море, которое ждёт своего моряка. О женщине, которая сидит на берегу и смотрит вдаль. О любви, которая сильнее расстояний.
Когда она пела, она смотрела прямо на него. Не отрываясь. И в этом взгляде было столько чувства, что у него перехватило дыхание. Ему казалось — хотя это, конечно, было игрой воображения, — что она поёт только для него, что каждая строчка адресована ему одному.
Песня кончилась. В зале наступила тишина — а потом грянули аплодисменты. Оказывается, её слушали не только они. Люди за соседними столиками повернулись, официанты замерли с подносами, даже повар выглянул из кухни.
Лулу смутилась, покраснела — и это было так трогательно, так по-девичьи, что он влюбился в неё окончательно.
— Это было невероятно, — сказал он, когда аплодисменты стихли. — Ты потрясающе поёшь.
— Спасибо, — прошептала она, пряча глаза. — Это просто маленькая песня. Я сама написала.
— Сама? — удивился он. — Ты и слова, и музыку?
— Да. У нас на Кубе это просто. Музыка в воздухе, слова в сердце. Надо только успеть записать.
Они проговорили весь вечер. Она расспрашивала его о России, о музыке, которую там слушают, о поэтах. Он рассказывал о Высоцком, об Окуджаве, о Цое. Она слушала, затаив дыхание, и иногда просила повторить строчку, чтобы запомнить.
— Как это? — переспрашивала она. — «Кукушка, кукушка, сколько мне жить»? Какой странный вопрос задавать птице. У нас бы спросили у моря.
Когда ресторан стал закрываться, они вышли на пляж. Ночь была тёплой, звёздной, лунная дорожка тянулась через всё море до самого горизонта.
— Спой ещё что-нибудь, — попросил он. — Только для меня.
Она взяла гитару и запела. Теперь это была не грустная песня о разлуке, а что-то весёлое, ритмичное, про любовь под луной. Она улыбалась ему между куплетами, и глаза её сияли ярче звёзд.
Они сидели на песке до рассвета. Она играла и пела, он слушал. Иногда они молчали, и тогда было слышно только море. Иногда говорили — о пустяках, о важном, о том, что приходит в голову.
Когда небо на востоке посветлело, она положила гитару на песок и повернулась к нему.
— Ты знаешь, — сказала она тихо, — я никогда не встречала такого человека, как ты. Который слушает не ушами, а сердцем. Это большая редкость.
— Ты тоже редкость, — ответил он. — Ты — как это море. Бесконечная и прекрасная.
Она улыбнулась и поцеловала его. Легко, едва касаясь губами.
— Приходи завтра, — шепнула она. — Я спою тебе новую песню. Я её только что придумала. Про русского, который слушает море.
### История шестая: «Продавщица сигар»
Провинция Пинар-дель-Рио — это сердце кубинского табаководства. Здесь, в долине Виньялес, выращивают лучшие в мире табачные листья, из которых потом крутят знаменитые на весь мир кубинские сигары.
Он приехал сюда на экскурсию — посмотреть, как это делается. Не потому, что курил сам (он не курил), а из чистого любопытства. Хотелось увидеть что-то настоящее, не туристическое, а рабочее.
Табачная фабрика оказалась небольшим помещением с высокими потолками и огромными окнами. Внутри пахло сухими листьями — терпко, пряно, сладковато. Рабочие — в основном женщины — сидели за длинными столами и ловко скручивали сигары. Движения их рук были отточены до автоматизма: лист, начинка, скрутка, обрезка — и готовая сигара летит в коробку.
Он ходил между рядами, смотрел, фотографировал на телефон. Женщины улыбались ему, не отрываясь от работы, шутили что-то по-испански. Он не понимал, но улыбался в ответ.
И тут он увидел ЕЁ.
Она сидела у окна, и солнечный свет падал прямо на неё, создавая вокруг головы золотой ореол. Руки её двигались с невероятной грацией — казалось, она не работает, а танцует пальцами. Тёмные волосы были стянуты в пучок на затылке, открывая длинную тонкую шею. Лицо — спокойное, сосредоточенное — было прекрасно в своей серьёзности.
Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.
На секунду её руки замерли. Она улыбнулась — и это была не дежурная улыбка работницы туристу, а что-то совсем другое. Тёплое, личное, приглашающее.
Он засмотрелся и чуть не пропустил, как экскурсовод повёл группу дальше. Пришлось догонять.
Но после экскурсии, когда группа пошла в дегустационный зал пробовать сигары и ром, он вернулся в цех. Встал у двери и стал ждать.
Она вышла через полчаса, сняв рабочую косынку и тряхнув волосами. Они рассыпались по плечам густой тёмной волной. Увидев его, она не удивилась — только улыбнулась шире.
— Я знала, что ты вернёшься, — сказала она на испанском, но потом перешла на ломаный английский. — Ты так смотрел, как будто сигары для тебя важнее меня. Но я видела — нет. Не важнее.
— Как тебя зовут? — спросил он, чувствуя себя мальчишкой.
— Мабел, — ответила она. — А тебя?
— Андрей.
— Анд-рей, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красиво. Похоже на «ан-дре», по-нашему — мужчина. Ты похож на мужчину. Настоящего.
Она говорила это так просто, так естественно, что комплимент не казался пошлым или навязчивым. Просто констатация факта.
— Ты есть хочешь? — спросила она вдруг. — У нас тут есть маленькое кафе, кормят просто, но вкусно. Я угощаю. За то, что ты ждал.
Они пошли в кафе через дорогу — заведение с пластиковыми столами и стульями, где пахло жареным луком и свежим хлебом. Мабел заказала им обоим по тарелке чёрных бобов с рисом, жареные бананы и два стакана сока гуавы.
— Ты откуда? — спросила она, когда еду принесли.
— Из России. Из Москвы.
Она замерла с ложкой у рта.
— Из России? — переспросила она. — Ой, мама миа. У меня дедушка был русский!
— Правда? — удивился он.
— Да, правда! — закивала она. — Он приехал сюда в шестидесятом, ещё молодым. Работал на заводе, женился на моей бабушке. У неё был русский муж, представляешь? Я его помню плохо, маленькая была. Но бабушка говорила, что он был самый лучший. Добрый, работящий, детей любил.
Она замолчала, задумавшись о чём-то своём.
— Значит, во мне есть русская кровь, — сказала она наконец. — Может, поэтому ты мне сразу понравился. Кровь позвала.
Она засмеялась — звонко, заливисто, и этот смех был таким заразительным, что он тоже рассмеялся.
После обеда она повела его гулять по городку. Пинар-дель-Рио оказался маленьким, сонным, с одноэтажными домиками и пыльными улицами. Но Мабел знала здесь каждый уголок.
— Смотри, — показывала она. — Здесь я в школу ходила. А здесь мы с подружками сидели вечером, мальчиков ждали. А здесь церковь, я там крестилась.
Она взяла его под руку, и они шли так — как старые знакомые, как друзья, как люди, которым хорошо вместе просто так, без всякой причины.
— Тебе не скучно со мной? — спросила она вдруг. — Я же простая девушка, работаю на фабрике, ничего особенного.
— Ты не простая, — ответил он. — Ты красивая. И добрая. И с тобой легко.
Она смутилась, но было видно, что ей приятно.
Вечером она привела его к себе домой — маленький домик на окраине, где её ждала мама. Полная женщина с добрым лицом всплеснула руками, увидев дочь с незнакомцем, и немедленно начала накрывать на стол.
— Мама говорит, что русские — хорошие люди, — переводила Мабел. — И что ты должен остаться на ужин. И что она никогда не видела такого высокого и красивого парня, как ты.
Он остался. Ужинали во дворике, под навесом из пальмовых листьев, при свете керосиновой лампы. Мама Мабел говорила без умолку, рассказывала истории из жизни, смеялась собственным шуткам. Мабел переводила, но часто сбивалась и тоже смеялась.
После ужина они сидели на скамейке перед домом и смотрели на звёзды. Здесь, вдалеке от городов, небо было чёрным, как бархат, а звёзды — огромными и яркими.
— Хочешь, подарю тебе сигару? — спросила Мабел. — Я сама крутила. Самую лучшую, для особого человека.
Она убежала в дом и вернулась с длинной коробочкой.
— Вот. Это тебе. Будешь курить и меня вспоминать.
— Я не курю, — признался он.
— Не куришь? — удивилась она. — А зачем тогда на фабрику приехал?
— Смотреть. Интересно же.
Она покачала головой, но в глазах её был не упрёк, а тепло.
— Странный ты. Приехал на табачную фабрику, не куришь. Встретил девушку, не пристаёшь. Сидишь с её мамой, ужинаешь. Кто ты такой, Андрей из Москвы?
— Просто человек, — ответил он. — Которому с тобой хорошо.
Она помолчала, потом положила голову ему на плечо.
— Мне с тобой тоже хорошо, — сказала она тихо. — Очень хорошо. Как будто мы давно знакомы. Может, это дедушка с неба нас свёл?
Он обнял её за плечи. Звёзды светили ярко, цикады стрекотали в темноте, и где-то далеко играла музыка — кто-то слушал радио в соседнем доме.
— Ты приедешь ещё? — спросила она шёпотом.
— Я постараюсь.
— Не старайся, — сказала она. — Просто приезжай. Я буду ждать.
### История седьмая: «Спасение ящерицы»
Отель «Брисас дель Мар» в Варадеро был огромным территория с бассейнами, ресторанами и собственным пляжем. Он остановился здесь на неделю, чтобы просто отдохнуть от всего: от работы, от города, от бесконечных звонков и сообщений.
Утром третьего дня он решил не идти на пляж сразу, а просто погулять по территории. Тенистые аллеи, пальмы, цветущие кусты — здесь было приятно бродить, никуда не спеша.
Он шёл по дорожке, обсаженной яркими гибискусами, и вдруг увидел впереди девушку. Она стояла на коленях прямо на земле и что-то рассматривала в траве.
Сначала он подумал, что ей стало плохо. Подошёл ближе, чтобы предложить помощь.
— Всё в порядке? — спросил он по-английски.
Она подняла голову, и он увидел её лицо — сосредоточенное, серьёзное, но при этом такое нежное, что у него ёкнуло сердце. Тёмные глаза, пушистые ресницы, лёгкая испарина на лбу от жары.
— Тсс, — прошептала она, приложив палец к губам. — Не спугни.
Он наклонился и увидел, что она держит в руках маленькую ящерицу. Та была зелёная, с золотистыми боками, и отчаянно била хвостом. В траве валялись какие-то нитки — видимо, ящерица запуталась в мусоре.
— Бедняжка, — прошептала девушка, осторожно распутывая нитки. Её пальцы двигались медленно, бережно, чтобы не поранить крошечное существо. — Как же тебя угораздило? Лежи смирно, я помогу.
Ящерица замерла, словно поняла, что ей не угрожают. Девушка ловко распутала последний узел и поставила ящерицу на землю. Та секунду постояла, оглядываясь, и молнией метнулась в кусты.
— Уф, — выдохнула девушка и села на траву, вытирая руки о юбку. — Всё хорошо, малышка, беги.
Потом подняла глаза на него и улыбнулась.
— Прости, я тебя напугала? Стою тут на коленях, как сумасшедшая.
— Нет, — ответил он. — Я просто подумал, может, помощь нужна.
— Нужна была, — кивнула она. — Но ты помог уже тем, что не спугнул. Ящерицы боятся резких движений, а ты стоял тихо. Спасибо.
Она встала, отряхнула юбку. На ней было лёгкое ситцевое платье в мелкий цветочек, простые сандалии на босу ногу, и никаких украшений. Она была так естественна, так прекрасна в своей простоте, что он залюбовался.
— Ты всегда спасаешь ящериц? — спросил он.
— Всегда, — серьёзно ответила она. — И птиц, если надо. И собак. И кошек. И людей, если попросят. Я вообще медсестра. Привыкла помогать.
— Медсестра? Где ты работаешь?
— Здесь, в Варадеро, в поликлинике. Но сегодня выходной, вот гуляю по отелю. Красиво у вас тут.
— У вас? — удивился он. — А ты разве не здесь живёшь?
— Нет, что ты, — засмеялась она. — Я местная. Из Варадеро. Но в отель прихожу иногда — посмотреть на море с другой стороны. У нас оно одно на всех, но смотреть на него можно по-разному, да?
Она говорила так просто и мудро одновременно, что он сразу почувствовал к ней симпатию.
— Меня зовут Лилиана, — сказала она, протягивая руку. — Можно Лиля.
— Очень приятно, Лиля. Я Дмитрий.
— Дмитрий, — повторила она. — Это Димитрий, да? У нас так называют в честь святого Димитрия. Ты верующий?
Он замялся. Вопрос был неожиданным.
— Ну... наверное, не очень. А ты?
— Я да, — кивнула она. — Но не хожу в церковь каждое воскресенье. Моя церковь — это море и мои пациенты. Там я чувствую Бога.
Они разговорились. Оказалось, Лиля работала медсестрой уже пять лет, с тех пор как окончила училище. Жила с мамой и младшей сестрой, помогала их содержать. Жениха не было — все местные парни или уезжают в Америку, или пьют слишком много рома.
— А русские, — сказала она, глядя на него с интересом, — русские, говорят, хорошие мужья. Надёжные. Не бросают детей. Это правда?
— Не все, конечно, — улыбнулся он. — Но многие стараются.
— У нас тут есть русские туристы, — продолжала она. — Я в отеле вижу иногда. Они всегда такие серьёзные, как будто всё время думают о чём-то важном. А наши смеются, поют, танцуют. Мы разные. Но это хорошо, да? Разные люди интереснее друг другу.
Она предложила показать ему «настоящий» пляж — не тот, что принадлежит отелю, а дикий, куда ходят только местные. Он согласился, и они пошли через пальмовую рощу к узкой тропинке, скрытой от посторонних глаз.
Пляж оказался маленькой бухтой, окружённой скалами. Вода здесь была прозрачной, как слеза, а песок — белым и мелким. Ни зонтиков, ни лежаков, ни людей. Только чайки и волны.
— Купаться будешь? — спросила Лиля и, не дожидаясь ответа, скинула платье. Под ним оказался скромный закрытый купальник, который ничуть не скрывал её стройной фигуры.
Она побежала в воду, поднимая фонтаны брызг, и нырнула в волну. Он смотрел, как она плавает — легко, свободно, как рыба, — и чувствовал, как внутри него разливается тепло.
Он тоже разделся и зашёл в воду. Вода была тёплой, почти парной, но после жары это было блаженство.
Они плавали, ныряли, гонялись друг за другом. Лиля смеялась, когда он пытался её догнать, и уворачивалась с ловкостью дельфина.
Потом они лежали на песке, и она показывала ему ракушки, которые собирала.
— Смотри, это называется «морское ухо», — говорила она, протягивая перламутровую раковину. — А это — «пальцы русалки». Если найти такую и загадать желание, оно сбудется, когда ракушка раскроется. Но она никогда не раскрывается, поэтому желания надо загадывать такие, чтобы ждать вечность. Например, любовь до гроба.
Она говорила это с улыбкой, но в глазах её была серьёзность.
— А ты веришь в любовь до гроба? — спросил он.
— Верю, — просто ответила она. — Мои родители прожили вместе тридцать лет, пока папа не умер. Они любили друг друга каждый день. Я хочу так же.
Он посмотрел на неё. Солнце золотило её кожу, волосы разметались по песку, глаза смотрели на него открыто и доверчиво.
— Ты найдёшь такую любовь, — сказал он. — Ты заслуживаешь.
— Ты думаешь? — улыбнулась она. — Может, уже нашла? Как думаешь?
Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько надежды, столько нежности, что он не выдержал. Он наклонился и поцеловал её.
Её губы были солёными от моря и сладкими от солнца. Она ответила на поцелуй — робко, неумело, но искренне.
— Ой, — сказала она, отстранившись. — Я, кажется, краснею. Со мной такое редко бывает.
— Ты прекрасна, когда краснеешь, — ответил он. — Ты прекрасна всегда.
### История восьмая
Площадь перед собором в Старой Гаване — это место, где время течёт иначе. Здесь всегда людно: туристы с фотоаппаратами, местные жители, спешащие по делам, уличные музыканты, продавцы сувениров. И здесь же, у самых стен собора, часто устраивают свои импровизированные ярмарки ремесленники и антиквары.
Он пришёл сюда без особой цели — просто побродить, впитать атмосферу, посмотреть на людей. Солнце припекало, но лёгкий ветерок с моря приносил прохладу. Он переходил от лотка к лотку, разглядывал деревянные маски, керамические тарелки, плетёные корзины, бусы из полудрагоценных камней.
И вдруг он увидел ЕЁ.
Она стояла у большого напольного зеркала в тяжёлой деревянной раме. Зеркало было старым, с потёкшей амальгамой, но в нём отражалось нечто удивительное. Девушка в винтажном платье — длинном, до щиколоток, из мягкого крепдешина кремового цвета, с широкой юбкой и глубоким вырезом на спине. Платье явно было старым, может быть, из 50-х годов, но сидело на ней так, словно его шили специально для неё.
Она кружилась перед зеркалом, и юбка взлетала, открывая стройные ноги. Волосы — густые, тёмные, слегка вьющиеся — развевались в такт движениям. Она была так увлечена своим отражением, так самозабвенно счастлива, что не замечала никого вокруг.
Он остановился как вкопанный.
Это было зрелище невероятной красоты. Не той, музейной, холодной, а живой, тёплой, настоящей. Девушка примеряла платье, но не как в магазине — озабоченно и критично, — а как примеряют мечту. Она была в этом платье принцессой из старого кино, героиней фильма, который никто не снял.
Она заметила его взгляд в зеркале.
Замерла на секунду, а потом — вместо того чтобы смутиться и отвернуться — расхохоталась. Сделала грациозный реверанс прямо в платье, придерживая юбку двумя руками, и закружилась снова, уже специально для него.
— Тебе нравится? — крикнула она по-испански, потом перешла на английский. — Я ищу платье для свадьбы подруги! Это то, что надо?
Он подошёл ближе, улыбаясь.
— Тебе в нём очень красиво. Как будто ты сошла со старой фотографии.
— О! — она обрадовалась комплименту. — Это самое лучшее, что мне говорили! Я люблю старые фотографии. Там женщины такие элегантные, такие загадочные. А мы сейчас — всё джинсы да футболки. Скучно!
Она покрутилась ещё раз, потом подошла к нему поближе.
— Ты откуда? Итальянец? Испанец?
— Русский, — ответил он.
— Русский! — глаза её загорелись. — О, русские! Я читала ваших поэтов. В школе у нас был кружок, мы учили стихи на испанском, но я помню — Пушкин, Лермонтов. А ещё у вас балет! Я мечтаю увидеть балет в Большом театре.
Она говорила быстро, эмоционально, жестикулируя. И в каждом её жесте была та самая природная грация, которая так заворожила его в танце.
— Меня зовут Валентина, — сказала она, протягивая руку. — Можно просто Тина.
— Очень приятно, Тина. Я Павел.
— Па-вел, — повторила она по слогам. — Красиво. Сильное имя. У нас так иногда называют, по-испански — Пабло. Но Павел — это по-русски, да?
— Да, по-русски.
Торговец антиквар, пожилой кубинец с седыми усами, вышел из своего закутка и что-то сказал Тине. Она ответила, засмеялась, потом повернулась к Павлу:
— Он говорит, что если я не куплю это платье, он его никому не продаст. Оставит для меня. Но у меня нет таких денег. Оно дорогое, очень.
Она вздохнула и покачала головой.
— Сколько? — спросил Павел.
— Сто двадцать куков, — ответила Тина. — Это почти вся моя зарплата за месяц. А свадьба уже в субботу.
Павел посмотрел на неё. На то, как она стоит в этом платье, как свет падает на её лицо, как она перебирает пальцами кружево на рукаве. И принял решение.
— Я дарю тебе это платье, — сказал он.
Она уставилась на него в изумлении.
— Что? Нет! Ты с ума сошёл? Это же дорого! Мы едва знакомы! Я не могу!
— Можешь, — сказал он спокойно. — Это мой подарок. Мне будет приятно знать, что на свадьбе подруги ты будешь в этом платье. Идём.
Он подошёл к антиквару и отсчитал деньги. Тот понимающе улыбнулся, упаковал платье в бумажный пакет и вручил Тине.
Тина стояла, не веря своим глазам. Потом на глазах у неё выступили слёзы.
— Никто никогда... — начала она и замолчала, сглатывая комок. — Никто никогда не делал мне таких подарков. За что?
— За то, что ты красивая, — просто ответил Павел. — И за то, что ты умеешь радоваться. Это редкость.
Тина вытерла слёзы и вдруг решительно взяла его за руку.
— Пойдём, — сказала она. — Ты пойдёшь со мной на эту свадьбу. Будешь моим кавалером. Отказа не принимаю!
— Но я даже не знаю твоих друзей...
— Узнаешь! — отрезала она. — На Кубе все друзья становятся друзьями через пять минут. А ты теперь мой друг навсегда. Идём, я познакомлю тебя со своей семьёй.
Она потащила его через площадь, потом узкими улочками вглубь старого города. Они зашли в подъезд старого дома, поднялись по лестнице с выщербленными ступенями, и оказались в небольшой квартире, битком набитой людьми.
— Мама! — закричала Тина. — Смотри, кого я привела!
Мать Тины — полная, добродушная женщина с такими же огромными глазами, как у дочери — всплеснула руками и бросилась его обнимать. Потом появились сёстры, тётки, племянники — все говорили разом, все улыбались, все тискали его, как родного.
— Это Павел! — представляла его Тина. — Он из России! Он подарил мне платье на свадьбу!
Это вызвало новый взрыв эмоций. Его усадили за стол, налили рома, поставили тарелку с едой. Кто-то включил музыку, и через пять минут в маленькой комнате уже танцевали.
Тина села рядом с ним, взяла его за руку.
— Ты не представляешь, что сделал, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Моя семья... мы небогатые. У нас редко бывают праздники, а если бывают, то мы всегда в старом, в том, что есть. А теперь у меня будет настоящее платье. Как у принцессы. Всё благодаря тебе.
— Ты и без платья принцесса, — ответил он. — Но в платье точно королева.
Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.
— Ты останешься до субботы? — спросила она с надеждой.
— До субботы? А сегодня какой день?
— Среда. Свадьба в субботу вечером. Три дня. Останешься?
Он подумал о своих планах, о билетах, об отеле в Варадеро. И махнул рукой.
— Останусь.
Тина завизжала от радости и бросилась ему на шею.
— Я так и знала! Я знала, что ты согласишься! Ты самый лучший русский на свете!
Свадьба была в субботу. И это было не просто событие — это был взрыв красок, музыки, эмоций. Тина в своём винтажном платье была неотразима. Она танцевала со всеми — с женихом, с невестой, с дедушками, с детьми, — но постоянно возвращалась к нему, проверяла, не скучает ли он, не хочет ли пить, не устал ли.
— Ты мой гость, — говорила она. — Ты мой самый дорогой гость. Ты должен быть счастлив.
А он и был счастлив. Сидеть под пальмами, пить ром, смотреть, как она танцует в лунном свете, и знать, что ещё два дня назад он был одиноким туристом, а теперь у него есть она — Тина, девушка в винтажном платье, подарившая ему частичку своей души.
### История девятая: «Лошади на закате»
Долина Виньялес — это место, где время остановилось. Огромные известняковые скалы, называемые здесь «моготе», поднимаются к небу, как замки из слоновой кости. Внизу — зелёные поля табака, красная земля, пальмы, одинокие домики крестьян.
Он давно мечтал увидеть это место. И не просто увидеть, а проехать верхом, как настоящий кубинец, чтобы почувствовать землю, воздух, простор.
В конном прокате у входа в долину ему предложили проводника.
— Возьмите Лус, — сказал хозяин. — Она лучшая. Знает каждый холм, каждую тропинку. И лошадей любит, они её слушаются.
Через пять минут вышла ОНА.
Девушка была молодой — на вид лет двадцать, не больше, — но в глазах её была такая спокойная мудрость, какую редко встретишь и в сорок. Высокая, стройная, с длинной чёрной косой, перекинутой через плечо. Одежда простая: потёртые джинсы, клетчатая рубашка, широкополая шляпа от солнца. Но в этой простоте была такая естественная красота, что он залюбовался.
— Хола, — сказала она, протягивая руку. — Я Лус. Ты хотел покататься? Я покажу тебе самые красивые места.
Она помогла ему выбрать лошадь — смирную, но быструю — и ловко вскочила в седло сама. Движения её были точными, экономными, без лишней суеты. Видно было, что она родилась в седле.
Они поехали по тропе, уходящей вглубь долины. Лус ехала впереди, показывая дорогу, и он смотрел на её прямую спину, на то, как покачивается коса в такт шагам лошади.
Сначала она молчала, только иногда оборачивалась, проверяя, не отстал ли он. Но потом, видя его искренний восторг от пейзажей, разговорилась.
— Это поле принадлежит моему дяде, — показывала она рукой. — Здесь лучший табак во всей долине. Секрет в почве — красная, как ржавчина, даёт особый вкус. А вон там, видишь скалу? Местные называют её «Индеец». Похожа на профиль?
Он всматривался и действительно видел очертания лица, смотрящего в небо.
— Легенда есть, — продолжала Лус. — Будто это вождь, который ждал свою любимую с войны, но она не вернулась, и он превратился в камень. Теперь стоит тут вечность, ждёт.
Она рассказывала это просто, без пафоса, как рассказывают детям сказки на ночь.
— Ты здесь родилась? — спросил он.
— Да, — кивнула она. — И моя мама, и бабушка. Мы всегда жили в этой долине. Мой отец тоже крестьянин, табак растит. А я помогаю туристам, когда есть время. И учусь заочно, на агронома.
— На агронома? — удивился он. — Зачем? Хочешь уехать?
— Нет, — она покачала головой. — Хочу лучше знать, как растить табак. Чтобы наша земля давала лучший урожай. Чтобы долина кормила нас всегда.
Она говорила о земле с такой любовью, с такой нежностью, будто речь шла о живом существе.
— Не скучно тебе здесь? — спросил он. — Молодой девушке, в такой глуши?
Лус обернулась и посмотрела на него с недоумением.
— Скучно? Как может быть скучно там, где так красиво? Смотри!
Она обвела рукой вокруг. Солнце золотило верхушки пальм, ветер гнал волны по табачным полям, где-то вдалеке пела птица.
— Здесь каждый день разный. То дождь, то солнце, то ветер. Лошади, собаки, птицы. У нас даже интернет появился недавно, можно смотреть, что в мире делается. Но мне и без интернета хорошо. Я здесь всё знаю, всё люблю.
Они ехали дальше, и он слушал её рассказы. О том, как в детстве она падала с лошади и до сих пор боится некоторых троп. О том, как собирает травы, потому что бабушка научила лечить ими простуду. О том, как мечтает поехать в Гавану — просто посмотреть, а потом вернуться домой.
— А ты откуда? — спросила она наконец.
— Из России. Из Москвы.
— Москва, — повторила она задумчиво. — Большой город, да? Людей много, машин много. Шумно. Я, наверное, там потеряюсь.
— Не потеряешься, — улыбнулся он. — Если захочешь, я тебе всё покажу.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты приглашаешь меня в гости?
— Приглашаю.
Она улыбнулась — робко, но довольно.
— Может, когда-нибудь. Сейчас мне надо здесь. Учёба, семья, лошади. Но спасибо. Приятно знать, что есть куда поехать.
К вечеру они поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на всю долину. Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в розовый и золотой. Внизу, в долине, зажигались огоньки в домах.
— Здесь самое красивое место, — сказала Лус, останавливая лошадь. — Я всегда сюда привожу тех, кто мне нравится.
Она сказала это просто, как само собой разумеющееся. И он понял, что это правда. Она не кокетничала, не играла. Она просто сказала то, что чувствовала.
Они спешились и сели на траву. Лус достала из седельной сумки флягу с водой и кусок хлеба.
— Будешь? — предложила она. — Это хлеб моей мамы. Она печёт по воскресеньям.
Они сидели, жевали хлеб, смотрели на закат. Он спросил, есть ли у неё парень. Она покачала головой.
— Был один, из Гаваны приезжал. Говорил, что любит, что увезёт. А потом уехал и не вернулся. Наверное, нашёл в городе другую. Я не обижаюсь. Здесь, в долине, трудно быть с тем, кто любит город.
— А с тем, кто любит деревню? — спросил он.
Она посмотрела на него. В её глазах отражался закат.
— С тем, кто любит деревню, — повторила она. — Такого я ещё не встречала. Все хотят уехать. А ты хочешь уехать?
— Уже уехал, — улыбнулся он. — Приехал сюда.
— А вернёшься?
— Вернусь. Но буду помнить это место. И тебя.
Она улыбнулась — той же робкой, счастливой улыбкой.
— Хорошо. Приезжай ещё. Я покажу тебе другие тропы. У нас их много. На всю жизнь хватит.
Она встала, отряхнула джинсы и протянула ему руку.
— Поехали, а то стемнеет совсем. В темноте лошади не любят ходить.
Они поехали назад, в сгущающихся сумерках. Звёзды зажигались одна за другой, и в долине было так тихо, что слышно было, как дышат лошади.
У конюшни она помогла ему спешиться и взяла лошадь под уздцы.
— Придёшь завтра? — спросила она. — Я могу показать тебе водопад. Это далеко, но красиво.
— Приду, — ответил он.
Она кивнула, улыбнулась на прощание и повела лошадей в стойло. А он стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как в груди разливается тепло, похожее на этот закат.
### История десятая: «Очередь за хлебом»
В маленьком городке, название которого он даже не запомнил, была только одна пекарня. Он остановился здесь случайно — автобус, на котором он ехал из Гаваны в Тринидад, сломался, и пассажирам сказали, что ремонт займёт часа три. Можно было сидеть в душном автобусе, а можно было пойти побродить по городку.
Он выбрал второе.
Городок оказался крошечным — главная площадь, церковь, несколько улиц с одноэтажными домами и, конечно, пекарня, от которой так вкусно пахло свежим хлебом, что удержаться было невозможно.
Он зашёл внутрь. Маленькое помещение, длинный прилавок, за ним — горы ещё горячих булок, батонов, пирожков. И очередь. Человек десять местных, в основном женщины, терпеливо ждали своей очереди.
Он встал в конец, чувствуя себя немного неловко в роли туриста, затесавшегося в местный быт.
Перед ним стояла девушка с большой хозяйственной сумкой. На вид лет двадцать пять, простенькое ситцевое платье, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она переминалась с ноги на ногу, напевала что-то себе под нос и рассеянно оглядывала витрину.
Потом она обернулась и увидела его.
Взгляд скользнул по лицу, по одежде, по фотоаппарату на шее — и остановился. Она улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которой улыбаются туристам в отелях, а улыбкой заинтересованной, живой.
— Турист? — спросила она по-английски с сильным акцентом. — В нашей пекарне? Редко увидишь. Обычно туристы ищут ром, сигары, пляж. А хлеб? Хлеб — это для нас, для местных.
— Я люблю свежий хлеб, — ответил он. — Где бы я ни был, всегда ищу местную пекарню. Это лучше любого ресторана.
— О! — она обрадовалась. — Правильно! Хлеб — это жизнь. У нас говорят: «Без хлеба и мёд не сладок». Ты умный турист. Как тебя зовут?
— Борис.
— Бо-рис, — повторила она. — Красиво. А я Исаура. Можно Саура. Очередь медленно двигалась. Они продвинулись на шаг вперёд.
— Ты одна путешествуешь? — спросила Исаура.
— Автобус сломался. Вот жду, пока починят. Решил город посмотреть.
— Сломался автобус? — она всплеснула руками. — Бедный! Но это же хорошо! Если бы не сломался, ты бы не зашёл в нашу пекарню. И мы бы не познакомились. Судьба, да?
Она смотрела на него с таким искренним интересом, что он почувствовал себя не случайным туристом, а долгожданным гостем.
— Ты где работаешь? — спросил он.
— Я? — она удивилась вопросу. — Я студентка. Учусь на биолога в университете в Санта-Кларе. А сюда приехала на каникулы, к маме. Она живёт здесь. Я ей помогаю по дому, ну и за хлебом хожу, конечно.
— Биолог? Это интересно.
— Очень! — глаза её загорелись. — Я люблю природу. Особенно птиц. У нас на Кубе столько птиц! Ты знаешь, есть такая птичка — зунзун? Самая маленькая в мире, как бабочка. Я мечтаю написать про неё научную работу.
Она говорила с таким жаром, с такой страстью, что он заслушался. В этой девушке, стоящей в очереди за хлебом, с сумкой в руках и выбившимися прядями, горел настоящий огонь учёного, исследователя.
Подошла её очередь. Она быстро выбрала хлеб — две буханки, ещё тёплые, — расплатилась, но не ушла. Отошла в сторону и стала ждать его.
Когда он получил свой батон, она подошла к нему.
— Слушай, — сказала она решительно. — У тебя три часа, да? Я покажу тебе кое-что. Ты же любишь природу? Пойдём, тут рядом есть река. Красивое место. Там водятся маленькие рыбки, они называются «гамбузия». Я их изучала для курсовой.
Он посмотрел на часы. Три часа у него действительно были.
— Пойдём, — согласился он.
Они вышли из городка и пошли по тропинке через поле. Исаура шла быстро, легко, то и дело оборачиваясь и показывая что-то.
— Смотри, это табачное поле, — говорила она. — А это кукуруза. А вон там, видишь дерево с жёлтыми цветами? Это акация, она цветёт только в мае. Красиво, да?
Она знала всё. Каждое растение, каждую птицу, каждую букашку. Для неё мир был живой книгой, которую она читала с детства.
Река оказалась неширокой, с прозрачной водой и песчаным дном. Вдоль берега росли высокие пальмы, отбрасывая тень на воду.
— Вот здесь, — сказала Исаура, садясь на траву и жестом приглашая его сесть рядом. — Смотри в воду. Видишь? Стайка, вон там.
Он всмотрелся. В прозрачной воде действительно сновали маленькие серебристые рыбки.
— Это гамбузия, — объяснила она. — Они поедают личинок комаров. Очень полезные. Я за ними наблюдала целое лето, записывала поведение. Потом курсовую написала, профессор похвалил.
Она говорила и одновременно кормила его хлебом — отламывала кусок от его батона и протягивала.
— Ешь, — командовала она. — Свежий хлеб на природе — это самое вкусное, что бывает.
Они сидели на траве, болтали, смотрели на реку. Он рассказывал ей о России, о том, как там всё по-другому: леса вместо пальм, снег вместо песка, морозы вместо жары. Она слушала, раскрыв рот.
— Снег... — мечтательно повторяла она. — Я видела только в кино. Говорят, он холодный, но красивый. Как ты думаешь, я смогла бы жить там, где снег?
— Смогла бы, — ответил он. — Ты учёный, везде найдёшь, что изучать.
Она задумалась.
— Наверное, — сказала она наконец. — Но сначала надо здесь всё изучить. У нас столько всего неизвестного! Мало кто приезжает изучать кубинскую природу. В основном все едут на пляжи. А здесь, в глубинке, столько тайн!
Она говорила, и лицо её светилось. И он смотрел на неё и думал: вот она, настоящая красота. Не в платье и не в макияже. В огне, который горит внутри. В любви к жизни, к знанию, к этому миру.
Когда пришло время возвращаться, она проводила его до автобуса. Ремонт уже закончили, пассажиры загружались.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За реку, за рыбок, за хлеб. Это был лучший день в поездке.
— Это тебе спасибо, — улыбнулась она. — Ты слушал. Никто из туристов не слушает про гамбузию. А ты слушал. Ты хороший человек, Борис.
Она быстро поцеловала его в щёку и побежала прочь, помахав на прощание рукой.
Он сел в автобус, и всю дорогу до Тринидада смотрел в окно, но видел не пальмы и не поля, а её лицо — серьёзное, увлечённое, прекрасное в своей одержимости наукой.
### История одиннадцатая:
Малекон — это не просто набережная в Гаване. Это место силы, место встреч, место прощаний. Пятикилометровая стена, отделяющая город от океана, за которой каждый вечер собираются влюблённые, рыбаки, музыканты, философы и просто те, кому не спится.
Он пришёл сюда в свой последний вечер на Кубе. Завтра утром самолёт, и он хотел попрощаться с этим городом, с этим морем, с этой свободой.
Он сидел на парапете, свесив ноги в сторону воды, и слушал, как волны разбиваются о камни. Было уже поздно, за полночь, но Малекон жил своей обычной ночной жизнью. Где-то играла гитара, кто-то смеялся, кто-то целовался в тени.
Рядом с ним, метрах в десяти, расположилась компания молодых кубинцев. Человек шесть, с гитарой, с бутылкой рома, которую передавали по кругу. Они пели — негромко, чтобы не тревожить ночь, но с душой.
Он смотрел на них, на тёмное море, на огни старого города, и думал о том, как изменился за эту неделю. Как растаяла какая-то внутренняя скованность, как он научился улыбаться просто так, как перестал думать о будущем и начал жить настоящим.
И вдруг одна из девушек в компании отделилась от своих и подошла к нему.
Она была невысокой, гибкой, с длинными вьющимися волосами, которые ветер с моря раздувал в разные стороны. В свете фонарей он увидел её лицо — смуглое, с огромными тёмными глазами, в которых отражались огни.
— Можно? — спросила она, указывая на место рядом с ним.
Он кивнул, и она легко вспрыгнула на парапет, села рядом, тоже свесив ноги.
— Ты один, — сказала она утвердительно. — И грустный. Я вижу. У нас на Малеконе нельзя быть грустным одному. Это запрещено.
— Кем запрещено? — улыбнулся он.
— Мной, — ответила она серьёзно. — Я сегодня дежурю по счастью. Моя работа — делать так, чтобы никто не грустил. Особенно в последний вечер.
— Почему ты думаешь, что это последний вечер? — удивился он.
— Потому что так смотрят на море только те, кто завтра уезжает, — ответила она просто. — Я много таких видела. Ты смотришь и прощаешься. Я угадала?
— Угадала.
Она кивнула, удовлетворённая.
— Меня зовут Селия. А тебя?
— Игорь.
— И-горь, — повторила она, пробуя имя. — Красиво. Ты откуда?
— Из России. Из Петербурга.
— Петербург! — глаза её загорелись. — Это же город белых ночей, да? Я читала! Там летом не темнеет совсем? Как это — не темнеть? Я не представляю.
— Приезжай — увидишь, — улыбнулся он.
— Обязательно, — серьёзно ответила она. — Я хочу увидеть всё. Белые ночи, снег, балет в Мариинке. Я вообще танцевать хотела, но не получилось. Родители не пустили в школу. Теперь работаю в отеле, но мечтаю...
Она замолчала, глядя на море.
— О чём мечтаешь? — спросил он.
— О том, чтобы станцевать однажды на большой сцене. Хоть раз. Чтобы свет софитов, зал, аплодисменты. Чтобы люди плакали от того, как я танцую.
Она говорила это без пафоса, просто, как о чём-то само собой разумеющемся.
— Ты танцуешь? — спросил он.
— Учусь. Сама. По видео, по книгам. Хожу в клуб, где собираются такие же, как я, у кого денег нет на учителей. Мы танцуем друг для друга. Это счастье.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что он забыл о своей грусти.
Их разговор прервали друзья Селии. Они подошли, что-то быстро сказали ей по-испански, засмеялись. Она ответила, потом повернулась к нему:
— Мы идём гулять дальше. Хочешь с нами? Мы покажем тебе Гавану, которую не показывают туристам. Настоящую.
Он посмотрел на часы. Было уже два ночи, завтра рано вставать. Но потом подумал: когда ещё выпадет такой шанс?
— Иду.
Компания двинулась вдоль набережной — шумная, весёлая, беззаботная. Селия взяла его за руку и потащила за собой, что-то рассказывая на ходу, но ветер и волны заглушали слова. Он не понимал и половины, но это было неважно. Важно было чувство — что он свой, что его приняли, что он часть этой ночи, этого города, этой жизни.
Они свернули с Малекона в узкие улочки Старой Гаваны. Здесь, в лабиринте колониальных зданий, ночь была гуще, тише, но тоже жила своей жизнью. Где-то играла музыка из открытых окон, где-то ссорились соседи, где-то плакал ребёнок.
— Смотри, — Селия показала на облупившуюся стену, на которой кто-то нарисовал огромное граффити — Че Гевара с сигарой. — Это наш художник, местный. Все стены в квартале разрисовал. Туристы приходят фотографироваться.
Они зашли во внутренний дворик какого-то дома — вернее, это был не дом, а развалины, но кто-то приспособил их под ночной клуб. Горели свечи в банках, играла музыка, несколько пар танцевали прямо на битом кирпиче.
— Здесь мы иногда тусуемся, — объяснила Селия. — Бесплатно, главное — свои. Хочешь танцевать?
— Я не умею, — признался он.
— Научу, — улыбнулась она. — Это просто. Слушай сердце и двигайся.
Она взяла его за руки и начала покачиваться в ритме медленной музыки. Он пытался повторять, но получалось неуклюже. Она смеялась — не обидно, а радостно, заразительно.
— Расслабься, — шептала она. — Тут нет неправильных движений. Тут есть только ты и музыка.
Он закрыл глаза и попробовал просто чувствовать ритм. И вдруг — получилось. Ноги сами пошли, тело само качнулось в такт. Он открыл глаза и увидел её сияющее лицо.
— Видишь! — закричала она. — Ты умеешь! Ты просто боялся!
Они танцевали, пока не устали. Потом пили ром из горла, который кто-то пустил по кругу. Потом опять танцевали. Потом сидели на груде кирпичей и смотрели на звёзды, которые здесь, в городе, были видны хуже, чем на Малеконе, но всё равно были.
— Знаешь, — сказала Селия задумчиво, — я иногда думаю: вот мы здесь, такие разные, из разных стран, говорим на разных языках, а звёзды у нас одни. Те же самые, что видят в России, в Америке, в Китае. И это значит, что мы все связаны. Невидимо, но связаны.
— Красиво сказала, — ответил он.
— Это не я, — отмахнулась она. — Это мой дедушка так говорил. Он был философом, только никто его не слушал. А я слушала. И запомнила.
Когда они вышли из дворика, небо на востоке уже начало светлеть. Селия посмотрела на горизонт и вздохнула.
— Скоро утро. Ты уезжаешь сегодня, да? В самолёт когда?
— В одиннадцать утра.
— Значит, у нас есть ещё пара часов, — решительно сказала она. — Пойдём обратно на Малекон, встречать рассвет. Это обязательно надо сделать напоследок. Тогда ты запомнишь Гавану навсегда.
Они вернулись на набережную. Город просыпался: первые автобусы, первые велосипедисты, первые рыбаки с удочками. А на востоке небо наливалось розовым, золотым, перламутровым.
Они сели на парапет, тесно прижавшись друг к другу — ночью было тепло, но к утру ветер с моря приносил прохладу.
— Смотри, — сказала Селия, показывая рукой. — Сейчас будет самое красивое.
Солнце медленно поднималось из океана. Сначала — алый край, потом половинка, потом целый шар, огромный, огненный, нестерпимо яркий. Море заискрилось тысячами бликов, город зазолотился, заиграл красками.
— Это тебе подарок, — тихо сказала Селия. — На прощание. Чтобы ты помнил, что где-то далеко есть остров, где тебя ждут.
Он повернулся к ней. В свете восходящего солнца её лицо было прекрасным — спокойным, мудрым, бесконечно родным, хотя они знали друг друга всего несколько часов.
— Я не забуду, — сказал он. — Ни этого рассвета, ни тебя, ни этой ночи.
Она улыбнулась и поцеловала его — не в щёку, а в губы. Легко, нежно, прощаясь.
— А теперь иди, — сказала она. — А то опоздаешь на самолёт. И помни: если захочешь вернуться — я буду здесь. На Малеконе. Каждую ночь.
Он встал, нехотя отрываясь от тёплого камня. Сделал несколько шагов, обернулся. Она сидела на парапете, маленькая, хрупкая, и махала ему рукой. Солнце освещало её со спины, создавая золотой ореол вокруг головы.
— Селия! — крикнул он. — Я вернусь!
Она засмеялась и крикнула в ответ:
— Я знаю! Звёзды сказали!
Он ушёл. А она осталась сидеть на Малеконе, встречая новый день. И где-то над ними, уже бледнея в утреннем небе, всё ещё горели звёзды — те самые, что связывают всех людей на земле, независимо от того, на каком языке они говорят и в какой стране родились.
### Эпилог
Самолёт набирал высоту. Игорь смотрел в иллюминатор на уходящий вниз остров — зелёный, окаймлённый бирюзовой водой, такой маленький сверху, такой огромный в его сердце.
В наушниках играла кубинская музыка, которую он записал на телефон в том самом дворике, где они танцевали. Он закрыл глаза и снова увидел Селию — её улыбку, её глаза, её руки, тянущиеся к нему.
Он не знал, вернётся ли когда-нибудь. Но точно знал, что никогда не забудет эту ночь, этот рассвет, эту девушку, которая научила его смотреть на звёзды и верить, что чудеса случаются.
Где-то там, внизу, на набережной Малекон, солнце уже поднялось высоко, и волны продолжали разбиваться о камни, и кто-то другой, может быть, сидел на парапете и смотрел на море, и ждал своего чуда.
А на Кубе, как известно, чудеса случаются каждый день. Потому что Куба — это остров любви. И пока есть море, и звёзды, и женщины, умеющие любить и ждать, — чудеса будут продолжаться.
### История дополнительная: «Случайность в аэропорту» (короткая, но важная)
Это случилось в аэропорту имени Хосе Марти в Гаване. Он уже прошёл регистрацию, сдал багаж и сидел в зале ожидания, листая книгу. До посадки оставался час.
— Это место свободно? — услышал он рядом.
Он поднял голову и увидел девушку. Форма стюардессы кубинских авиалиний, усталое, но красивое лицо, тёмные волосы, аккуратно уложенные в пучок.
— Да, садитесь, пожалуйста.
Она села, выдохнула, сняла туфли и с наслаждением вытянула ноги.
— Устала? — спросил он.
— Ужасно, — призналась она. — Три рейса за сутки. Туда-обратно, туда-обратно. Ноги гудят. Но что делать — работа.
Она говорила по-английски почти без акцента — сказалась работа с пассажирами.
— Ты русский? — спросила она, приглядевшись. — Я угадала?
— Угадала.
— А я кубинка, — улыбнулась она. — Но наполовину. Мама у меня русская. Из Москвы. Приехала в командировку в восьмидесятом, встретила папу, осталась.
— Вот это история, — удивился он.
— Да, — кивнула она. — Так и живём. Я говорю по-русски почти без акцента, мама по-испански — тоже. Дома у нас два языка, две культуры. Мне кажется, это богатство.
Она говорила с ним по-русски — чисто, правильно, только иногда задумывалась над словом.
— Ты в Москву летишь? — спросила она.
— Да. Домой.
— А я через два часа обратно в Гавану. Короткий рейс. Но я люблю Москву. Красивый город. Холодный, но красивый. Особенно зимой, когда снег.
— Ты часто там бываешь?
— Часто, — кивнула она. — Работа такая. Но каждый раз, как домой возвращаюсь, плачу от радости, когда вижу пальмы. Странно, да? Родилась здесь, выросла, а тянет туда, где корни. И обратно тянет, где жизнь.
Она говорила, и он слушал и думал о том, какая удивительная штука — судьба. Сводит людей в самых неожиданных местах.
Объявили посадку на его рейс. Он встал, протянул ей руку.
— Было приятно познакомиться...
— Алиса, — ответила она. — Меня зовут Алиса. Как в Стране чудес. Мама назвала.
— Очень приятно, Алиса. Я Игорь.
— Счастливого пути, Игорь. Прилетай ещё на Кубу. Мы тут всегда рады русским.
Он пошёл к выходу на посадку. Обернулся на секунду. Она сидела, снова надевая туфли, и улыбалась ему — усталой, но тёплой улыбкой.
В самолёте он думал о том, сколько ещё таких встреч могло бы быть, если бы не улетал. Сколько ещё удивительных женщин, красивых от природы и открытых сердцем, живут на этом острове, готовые подарить тепло любому, кто умеет его принять.
И решил твёрдо: он вернётся. Обязательно вернётся.
### Вместо послесловия
Одиннадцать историй. Одиннадцать встреч. Одиннадцать женщин, каждая из которых по-своему прекрасна, каждая — часть этой удивительной страны, где красота не нуждается в украшениях, а любовь не требует слов.
На Кубе говорят: «Жизнь — это море, и мы в нём рыбы». Кто-то плывёт по течению, кто-то против, кто-то просто греется на солнце. Но главное — что все мы в одном море. И рано или поздно обязательно встретим тех, кто нам нужен.
Русские мужчины и кубинские женщины... Что в этом особенного? Может быть, холод и жар дают самый вкусный кофе? Может быть, северная сдержанность и южная открытость создают идеальный баланс? Может быть, просто так сошлись звёзды над Малеконом в ту самую ночь, когда родилась первая такая пара?
Никто не знает ответа. Да и неважно это. Важно другое: что такие встречи случаются. Что люди находят друг друга через океаны и континенты. Что любовь не спрашивает паспорт и не считает мили.
И пока на Кубе светит солнце, пока пальмы шумят на ветру, пока волны разбиваются о Малекон — будут и новые истории. Новые знакомства. Новая любовь.
А эти одиннадцать — лишь маленькая часть огромного океана чувств, который называется жизнью.