Двенадцатилетняя Настя налетела на отца с такой силой, будто собиралась сбить его с ног, — она вцепилась мертвой хваткой, сцепив пальцы у него на спине.
— Пап, ну пап, не надо, слышишь? Не надо! — голос у девчонки срывался на визг, она тряслась всем телом и утыкалась мокрым лицом в его старый свитер. — Я не хочу, чтобы ты уходил! Мама, ну зачем ты это делаешь?
Геннадий, мужчина под сорок, с тяжелыми руками и ранней сединой, стоял как каменный и только моргал часто-часто. Он смотрел поверх Настиной головы на жену, которая сидела на подлокотнике дивана с таким видом, будто только что выиграла в лотерею, а не развалила семью к чертям собачьим.
Маргарита даже бровью не повела. Она сидела, закинув ногу на ногу, и покачивала носком тапка, сложив руки на груди таким образом, что они напоминали бастионы, за которыми укрывалась ее несокрушимая правота. Во взгляде ее, устремленном на мужа, читалось такое презрение, какое бывает только у людей, которые вдруг поняли, что жили с насекомым, а не с человеком.
— Ну так что же ты молчишь, Гена? — процедила она сквозь зубы, даже не повышая голоса. — Объясни ребенку, почему мы разводимся. Ты же у нас любишь объяснять. Вон, на работе, небось, часами можешь объяснять, почему план не выполнен.
— Ритуль, да я сам не пойму, — Геннадий развел руками, и Настя, повисшая на нем, качнулась вместе с его руками. — Я зашел с работы, у меня смена была, устал, как собака, а тут мои вещи в пакетах. Ты мне скажи толком: что стряслось-то? Я же не пью, не гуляю, домой всё несу...
— Несешь? — Маргарита вскочила с подлокотника. — Что ты несешь, Гена? Свою убогую зарплату, которой хватает только на то, чтобы не сдохнуть с голоду? Или, может быть, ты несешь свои великие идеи, как нам выбраться из этой нищеты? Ах да, у тебя же нет идей! У тебя есть только диван и телевизор!
Маргарита подошла к ним вплотную, схватила дочь за плечо и с силой оторвала ее от отца, отшвырнув девчонку на диван, как тряпку. Настя всхлипнула и закрыла лицо ладонями, но Марго на это даже не посмотрела — она буравила мужа взглядом.
— Сядь и слушай, — приказала она, ткнув пальцем в кресло. — И ты, Настька, тоже слушай. Запоминай, пока мать живая, что к чему в этой жизни. Мы разводимся, потому что твой отец — тряпка. Тряп-ка. По слогам понятно?
— Мам, ну зачем ты так? — Настя попыталась встать, но Марго даже не обернулась.
— Заткнись, когда старшие говорят. Ты его жалеешь, потому что ты еще маленькая и ничего не понимаешь в мужиках. Для тебя он — папочка, он добрый, он тебе шоколадки покупает. А для жизни он — ноль. Ему сорок два, а он всю жизнь проработал на этом долбаном заводе, где гайки крутит. Приползает вечером, жрачку слопает — и на диван. Он, видите ли, устал! А я, по-твоему, не устала? Я, может, вкалывала тут как лошадь, из этих копеек выкраивала, чтобы ты, Настька, не как оборванка ходила? Ты посмотри на свой портфель — ему сто лет в обед. Ты куртку носишь третий год, а ему плевать! Его всё устраивает!
Геннадий стоял, понурив голову, и молчал. Он всегда молчал, когда жена кричала. За двадцать лет брака он выучил: если Рита завелась, лучше не встревать — только хуже будет. Она накричится и отстанет. Но сейчас он чувствовал, что это не просто скандал. Сейчас всё по-другому.
— Ну скажи хоть что-нибудь, — не выдержала Настя, глядя на отца сквозь слезы. — Пап, ну скажи ей!
Геннадий поднял глаза на жену и выдавил из себя жалкое:
— Рит, ну а что я сделаю? Ну работаю я там, где есть. Сейчас везде так, полстраны так живет. На заводе нормально, стабильно. Не олигархи, но и не бомжи. Квартира своя, даже две, вообще-то.
— Две квартиры! — Маргарита ехидно расхохоталась. — Ты хоть на одну квартиру заработал, Гена? Первую тебе родители оставили, вторую — тетка бездетная. Ты вообще ничего в этой жизни не добился! Ты просто плывешь по течению, как дерьмо в проруби. И я, дура, двадцать лет ждала, что ты очухаешься! Двадцать лет! Думала, городской, квартира есть, приличный, не алкаш. А ты просто мебель. Мужик должен быть с яйцами, а ты вафельный стаканчик.
Она перевела дух и уже спокойнее, деловито добавила:
— В общем, так. Я надеюсь, что ты поступишь благородно. Квартиру эту оставишь нам с дочерью. Ты же понимаешь, что девчонке жить где-то надо. А у тебя вторая хата есть. Квартирантов выгонишь — и живи.
Геннадий только вздохнул. Он вообще не хотел развода, не хотел ничего менять, но чувствовал, что почва уходит из-под ног. Марго всё уже решила, и переубедить ее было невозможно — он знал это по двадцати годам семейной жизни. Если она что-то вбила себе в голову, то переть напролом будет, как танк, пока не задавит.
— Рит, а куда я сейчас пойду? — жалобно спросил он, косясь на пакеты с вещами. — Там же люди живут, квартиранты. Не выгонять же их среди ночи?
— А мне плевать! — отрезала Маргарита. — Звони им прямо сейчас и говори, чтобы съезжали. Но из этой квартиры ты уйдешь сегодня. Я уже и заявление подала, кстати.
Геннадий побрел на кухню, набрал номер квартиранта. Там жила семья с маленьким ребенком. Услышав новость отец семейства начал орать в трубку так, что было слышно даже Марго, стоявшей в дверях.
— Вы охренели совсем? Мы только въехали! У нас ребенок! По закону вы обязаны за три месяца предупреждать!
Геннадий мялся, мычал что-то невнятное про обстоятельства и срочную необходимость. Марго не выдержала, вырвала у него телефон и заорала в трубку сама:
— Слушай сюда, урод! Три дня вам сроку, и чтобы духу вашего там не было! Не съедете — выкину ваши шмотки на помойку, понял? Хоть в полицию звони, мне плевать! Квартира моя, что хочу, то и делаю!
Она швырнула телефон обратно мужу, чуть не попав ему в лицо.
— Вот так надо, Гена. Учись, пока я жива. Мямля ты бесхребетная.
До освобождения второй квартиры Марго разрешила мужу пожить в зале, на раскладушке. За эту неделю она успела подать на развод, сходить к нотариусу и выбить из Геннадия обещание переписать квартиру на нее. Тот не спорил. Ну не на чужого же дядю она переписывается? Дочка там живет, его Настя. А он в другую квартиру переедет, и нормально.
После развода жизнь Геннадия потекла по новому, но, как ни странно, очень похожему руслу. Он так же вставал в шесть утра, так же ехал на завод, так же возвращался в шесть вечера. Только теперь он возвращался не в шумную квартиру, где вечно орет телевизор и пилит жена, а в тихую однушку.
Денег стало в обрез. Алименты он платил исправно, и на жизнь оставалось немного. Геннадий, впрочем, не жаловался. Он купил себе маленький телевизор, сковородку и кастрюлю. Готовить он умел — за годы брака привык, что Рита часто ленилась, и он сам себе яичницу жарил, а Настьке макароны варил. Так что голодным не сидел.
Настя первые месяцы бегала к нему чуть ли не каждый день. Приходила после школы, сидела на кухне, болтала ногами и рассказывала про своих одноклассников, про училку по математике, которая совсем озверела, про то, что мама привела какого-то дядю Валеру. Геннадий слушал, кивал, подливал дочке чай, и на душе у него теплело.
Потом Настя стала приходить реже. Сначала раз в неделю, потом раз в две, потом только звонила. А потом и звонить перестала. Геннадий сам названивал, но разговоры становились всё короче и суше. Он чувствовал в голосе дочери чужие интонации — мамины. Колкие, пренебрежительные.
От Насти же он узнал и про дядю Валеру поподробнее. Дядька оказался тот еще фрукт. Марго нашла себе, как мечтала, «настоящего мужика». Валера работал начальником чего-то там в какой-то конторе, ходил в дорогих костюмах и разговаривал громко, даже когда просто просил соль передать. При нем Марго летала, как на крыльях, первые месяцы. Она убиралась каждый день, готовила такие обеды, что пальчики оближешь, и даже не пилила нового мужа, потому что в ответ так рявкал, что стены дрожали.
Вот только денег в доме больше не стало. Валера оказался тем еще жмотом. Свою зарплату он держал при себе, тратил только на себя и на своих детей от первого брака. На Марго и Настю ему было глубоко плевать. Живет в ее квартире, жрет ее ужины и ладно. На попытки Марго завести разговор о семейном бюджете он реагировал агрессивно:
— Ты че, Рита, охренела? Мои бабки — мое дело. Хочешь денег, иди работай, а не мне мозг выноси. Я вас с доченькой кормить не обязан.
Марго скрипела зубами, но молчала. Она так мечтала о сильном мужчине, что теперь глотала его хамство и унижения, боясь потерять этот идеал. Отношения эти протянули года три, не больше. В один прекрасный день Валера собрал свои костюмы, чемодан и уехал, даже не попрощавшись. Просто сказал: «Все, Рита, я устал. Слишком тяжелая ты баба. Мне проще одному жить».
Геннадий, когда узнал об этом от дочери, невольно усмехнулся про себя. Хотела сильного мужика? Получила. Пусть теперь наслаждается. Но радость его была недолгой. Он вдруг испугался: а вдруг Марго, оставшись одна, решит вернуть его, старого, удобного, привычного? А ему уже не хотелось возвращаться. Ему нравилась его тихая жизнь, его телевизор, его холостяцкие котлеты. Он привык, что вечером никто не орет, никто не пилит, никто не тычет носом в его никчемность. Он даже подумал: а может, оно и к лучшему, что так вышло?
Но Марго не пыталась его вернуть. Она вообще делала вид, что его не существует. Настю обрабатывала систематически, и с каждым годом девочка отдалялась от отца всё сильнее. Сначала перестала приходить, потом перестала звонить, а потом и на его звонки отвечала сквозь зубы: «Да, пап, нормально. Да, пап, в школе все хорошо. Пап, я уроки делаю, пока». И гудки.
Геннадий подкарауливал ее после школы, зазывал в кафешку. Настя шла, но сидела как чужая, смотрела в окно, отвечала односложно. В ее взгляде он читал мамины слова, слышал мамины интонации. «Тряпка», «неудачник», «ни на что не способен». Сердце у него сжималось, но он ничего не мог поделать. Он любил ее, свою кровиночку, и надеялся, что когда-нибудь она поймет, что он не такой уж и плохой.
Когда Настя заканчивала школу, раздался звонок, которого мужчина не ждал. Марго. Голос ледяной, как арктический айсберг.
— Гена, ты хоть знаешь, что твоя дочь школу заканчивает? Или тебе, как всегда, насрать?
— Знаю, Рита, — вздохнул он. — Я звонил ей на неделе. Поздравлял с окончанием.
— Поздравлял он! А куда она поступать собралась, ты тоже знаешь? В ПТУ, на повара! Ты это одобряешь, да? Тебе плевать, что у твоей единственной дочери нет будущего?
— Рита, ну почему сразу нет будущего? Повар — хорошая профессия. Люди всегда есть хотят.
— О господи! — закатила глаза Марго, хотя он этого не видел, но прям почувствовал. — Ты тупой или прикидываешься? Повар — это работа для быдла! Она должна в институт идти, на юриста или на экономиста, понимаешь? А ты должен ей это оплатить!
— Рита, ты с ума сошла? — Геннадий даже поперхнулся. — Какие деньги? Ты знаешь, сколько я получаю? Я алименты плачу, у меня самого копейки остаются. Откуда я возьму на институт?
— Ах, значит, нет денег? Ах, значит, ты не можешь обеспечить будущее своему ребенку? — Марго перешла на визг. — А кто ты тогда, Гена? Ты понял теперь, кто ты? Ты никто! Ты тряпка, которой место на помойке! Чтоб ты знал, я тебя всегда ненавидела за твою бесхарактерность!
Она бросила трубку. Геннадий долго думал о том, что она права. Он тряпка. Но что он может сделать? Не ограбить же банк?
Настя все-таки пошла в ПТУ, выучилась на кондитера и устроилась работать в ресторан помощником повара. И тут произошло странное — она снова начала звонить отцу. Сама. Сначала редко, потом чаще. Рассказывала про работу, про то, что руки гудят, про то, что шеф-повар — козел редкостный, а потом вдруг с придыханием: «Пап, у меня парень появился. Костик. Он официант у нас работает, такой классный!»
Геннадий слушал и радовался, как ребенок. Голос у дочки был живой, настоящий, не тот ледяной, что последние годы. Он даже представить себе боялся, что там у них дома происходит. Наверняка Марго рвет и мечет, что дочь встречается с каким-то официантом, а не с банкиром. Но спрашивать не решался — боялся спугнуть хрупкую близость с дочкой.
А потом к нему заявилась сама Марго. Он возвращался из магазина с пакетом молока, а она стояла у подъезда, переминалась с ноги на ногу и нервно курила. Он ее сначала не узнал. Марго сильно расплылась, лицо стало отекшим, под глазами мешки, и выражение такое злое, брезгливое, будто она весь мир ненавидит.
— Здорово, Гена, — сказала она, окинув его взглядом с головы до ног. — Долго ты ходишь. Я тебя заждалась уже. Впустишь или так и будем на улице разговаривать?
Он молча открыл дверь, пропустил ее вперед. Марго вошла в квартиру, даже не разувшись, прошла в комнату и плюхнулась в кресло, как у себя дома.
— Садись, — кивнула она на стул. — Разговор есть.
Геннадий сел, чувствуя себя нашкодившим школьником.
— Я знаю, ты с Настькой общаешься, — начала она без предисловий. — Про ее Костика знаешь?
— Знаю. Говорит, хороший парень.
— Хороший? — Марго скривилась. — Официант, Гена! Официант, мать его! Голодранец, у которого ни кола ни двора. Женится он на ней, а потом что? В общагу к себе потащит? Обдерет нашу девочку как липку, и останется она у разбитого корыта.
— Рит, а чего ее обдирать? — удивился Геннадий. — У Настьки же своего ничего нет.
— В том-то и дело, что нет! — Марго подалось вперед. — А должно быть! У нее должна быть своя квартира. Добрачная, понимаешь? Чтобы в случае чего — она могла его послать и уйти к себе. Это единственное, что мы можем ей дать. Я тебе предлагаю: давай скинемся и купим ей хату. Я свои сбережения отдам, ты свои.
Геннадий развел руками:
— Рита, какие сбережения? Ты же знаешь, у меня их нет. Я еле концы с концами свожу.
Марго прищурилась, как кошка перед прыжком. Она этого и ждала.
— Тогда перепиши на нее свою квартиру. Вот эту, — она обвела рукой комнату. — Я, собственно, за этим и пришла. Я так и знала, что ты денег не наскребешь. Пусть у Настьки будет хоть что-то. Она единственная наследница, но мало ли что в жизни бывает? Помрешь ты, набегут какие-нибудь троюродные племянники, начнут делить. А если квартира на ней — то все, никто не отберет.
— Рит, ну зачем переписывать сейчас? Я же не собираюсь умирать. И так ей всё отойдет.
— Господи, какой же ты... — Марго закатила глаза к потолку. — Ты что, не понимаешь? Сейчас она замуж выскочит. Квартира эта останется твоей, а ты помрешь — и она станет совместно нажитым имуществом. И Костик этот поганый будет иметь на нее право! Ты этого хочешь? Чтоб твою квартиру какой-то официантишко получил?
Геннадий задумался. Слова Марго звучали логично. И потом, он же любит дочь. А она снова с ним общается, она приходит к нему, пьет чай, улыбается. Помочь ей — святое дело.
— Ну... — протянул он. — Я не знаю. Наверное, можно.
— Вот и чудненько! — Марго вскочила с кресла. — Завтра идем к нотариусу. Все расходы я беру на себя, ты только подпиши. И не дрейфь, Гена, это для Настьки же. Для твоей дочери.
На следующий день они сходили к нотариусу. Геннадий подписал все бумаги, и квартира перешла в собственность дочери. Он даже не заметил, что Марго улыбалась при этом так, будто съела килограмм конфет.
А через неделю Настя перестала брать трубку.
Сначала Геннадий думал, что дочь занята на работе. Потом, что телефон сломался. Он звонил раз за разом, но слышал только длинные гудки, которые обрывались, когда включалась голосовая почта. Он написал ей в мессенджер — сообщение ушло, но ответа не было. Он пришел к ней на работу — ему сказали, что Настя в отпуске и будет только через две недели.
Он пошел к их с Марго дому, позвонил в домофон. Никто не открыл.
Тогда он понял. Или не понял, а почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его обвели вокруг пальца. И Настя... его Настя, его кровиночка... Она была в курсе. Она знала.
Он еще надеялся, что это Марго все подстроила, а Настя не при чем. Но когда он через месяц все-таки дозвонился до дочери с чужого номера, она ответила. Услышав его голос, она замолчала на секунду, а потом сказала чужим голосом, в котором не осталось ни капли тепла:
— Пап, не звони мне больше. Квартира теперь моя. Ты сам ее отдал, я тут ни при чем. У меня своя жизнь, и ты в нее не вписываешься.
— Настенька, доченька, — залепетал он. — Да как же так? Я же для тебя...
— Для меня? — перебила она. — А для себя ты когда-нибудь что-то делал? Ты просто тряпка, папа. Мама права. Ты всю жизнь плыл по течению. Ты даже сейчас не борешься, а ноешь. Мне такой отец не нужен. Прощай.
И трубка замолчала.
Геннадий так и остался стоять посреди улицы с телефоном в руке, и люди обходили его стороной, думая, что он пьяный или больной. А он просто смотрел в одну точку и не мог поверить, что это случилось. Что его родная дочь, которую он носил на руках, которой читал сказки на ночь, для которой он горы готов был свернуть, хоть и не умел, — что она выкинула его, как старую, ненужную вещь.
Через неделю к нему пришли. Трое здоровых мужиков с инструментами. Вежливо, но твердо объяснили, что хозяйка квартиры, Настасья Геннадьевна, наняла их поменять замки, а дяде предлагается в течение суток вывезти свои вещи, включая мебель, если она ему нужна.
Геннадий пытался сопротивляться, но его просто отодвинули плечом. Огромный детина в спецовке сказал без злобы, но жестко:
— Мужик, не создавай проблем. Мы люди подневольные. Есть документы, есть хозяйка. Ты не прав по закону. Собирай манатки и вали, пока менты не приехали. Они на стороне хозяйки будут.
Геннадий собрал вещи. Два пакета с одеждой, старая сковородка, телевизор, который он купил после развода, да пара фотографий. Мебель он оставил — некуда было ее везти. Ночью он сидел на скамейке у подъезда, смотрел на окна своей бывшей квартиры и думал о том, что жизнь кончена.
С работы его уволили через полгода. Стал часто выпивать, пропускать смены, потом вообще перестал появляться. Денег не было, жить было негде. Сначала ночевал у знакомых, потом на вокзале, потом привык. Руки опустились окончательно. Он больше не плыл по течению — он просто утонул.
*****
Прошло три года.
Марго шла по улице мимо супермаркета, таща тяжелые пакеты с продуктами. Она постарела, обрюзгла, лицо стало каменным, а глаза пустыми. Настя выскочила замуж за своего Костика, родила ребенка, жили они в той самой квартире, которую обманом забрали у Геннадия. Костик оказался тем еще фруктом — быстро перестал работать, сел на шею жене и теще, пил и бил Настю. Но Марго молчала. Сама учила ее не жалеть отца-тряпку. Теперь пожинали, что посеяли.
Марго чуть не споткнулась о чью-то ногу, вытянутую прямо на ступеньках магазина. Она хотела уже рявкнуть на бомжа, который тут расселся, но вдруг замерла. Мужчина сидел, прислонившись спиной к стене, с мутными глазами, в грязной одежде, от которой разило перегаром и помойкой. Перед ним стояла картонка с мелочью.
Она узнала его не сразу. Но когда узнала — вздрогнула и поспешила пройти мимо, даже прибавила шаг.
«Господи, — подумала она, — как же быстро слабаки опускаются на дно. Всего три года, а он уже бомж. А ведь когда-то мужем моим был...»
Она обернулась на секунду, посмотрела на сгорбленную фигуру. Гена сидел, уставившись в одну точку перед собой, и, кажется, даже не заметил ее. Он уже давно никого не замечал.
Марго перевела дух, поправила пакет и зашагала дальше, где ее ждала орущая внучка, пьяный зять и дочь с синяками под глазами. Жизнь продолжалась.