Мария стояла молча. Ветер трепал полы её промасленной телогрейки.
— Я всё отдам! — продолжал истерично кричать мажор, пытаясь отползти спиной по снегу. — Не знаете моего отца? Он всё может! Хотите цветной телевизор? «Рубин», прямо со склада! Хотите стенку югославскую? Машину вам новую купим, «Жигули»! Только не убивайте, тётенька, Христом Богом, молю!
Он пытался откупиться. Даже сейчас, глядя в глаза матери, чьего ребёнка он обрёк на смерть, он думал, что в этом мире всё имеет свою цену. Что цветной телевизор может заменить ей Анечку. Эти слова стали для него приговором. Если Мария ещё и сомневалась в жестокости своего плана, то теперь последние капли жалости испарились без следа. Аня тоже просила. Голос Марии был тихим, скрипучим, как ржавые дверные петли, но он перекрыл вой метели.
— Она просила вас остановиться. Вы ей телевизор не предлагали.
Мария шагнула вперёд. Она не стала бить его по голове. Это было бы слишком быстрым избавлением. Короткий, отработанный годами тяжёлого труда взмах путевого лома. Остриё с хрустом опустилось на правую голень Олега. Крик Олега взметнулся к тёмным вершинам сосен. Но Мария не остановилась. Второй удар пришёлся по левой руке, которой он пытался закрыться.
— Холодно? Анечке моей тоже было холодно, — монотонно, словно читая заклинание, произнесла Мария. — Вот и ты теперь почувствуй.
Она повернулась к нему спиной и начала тяжело подниматься по склону оврага, освещая себе путь тусклым фонарём. На дне снежной ямы остался лежать человек, чья судьба была предрешена. Со сломанной ногой и рукой, без одного ботинка, в тонкой одежде при минус 30 он не продержится и пары часов. Мороз, этот великий и безжалостный судья, сделает всё сам. Кровь начнёт густеть, боль постепенно отступит, сменившись обманчивым чувством теплоты и сонливостью. А потом наступит вечный непроглядный сон. Сон, из которого отец-директор уже не сможет его выкупить ни за какие дефицитные товары.
Мария выбралась на лесовозную колею и посмотрела в сторону, где осталась стоять чёрная «Волга». Охота ещё не была закончена. Там её ждали двое: сын первого секретаря и сын начальника милиции. Те самые, чьи отцы так умело закрыли уголовное дело и назвали её дочь пьяной оборванкой. Ветер усиливался, заметая следы на снегу.
Уважаемые зрители, как вы считаете, можно ли назвать действия Марии преступлением или это было высшее правосудие, доведённое до абсолюта самой природой и материнским горем? Не забудьте подписаться на канал, чтобы узнать, какая участь постигла оставшихся в машине.
Мария Игнатьевна тяжело, но размеренно вышагивала обратно по проложенной в глубоком снегу колее. Ветер бросал ей в лицо колючую ледяную крошку, но она словно не замечала непогоды. Её телогрейка была покрыта толстым слоем иния, превратившись в настоящую броню. Она вернулась к заглохшей чёрной «Волге», которая теперь напоминала выброшенного на берег мёртвого кита.
Денис Юрасов, сын районного начальника милиции, лежал у заднего бампера. Он больше не кричал. На таком морозе болевой шок и потеря крови делали своё дело стремительно. Он находился в той страшной стадии переохлаждения, когда разум начинает мутиться, а тело отказывается повиноваться. Мария остановилась над ним, осветив его лицо тусклым жёлтым светом керосинового фонаря. Денис медленно, с огромным трудом приоткрыл глаза. На его ресницах висели тяжёлые льдинки. Губы посинели и потрескались. В его мутном взгляде больше не было ни милицейской спеси, ни угрозы. Там был только животный, первобытный страх маленького мальчика, зовущего на помощь.
Врачи скорой помощи хорошо знают этот феномен. При глубоком переохлаждении, в предсмертном бреду, людям начинает казаться, что они горят. Им становится невыносимо жарко. Денис с дрожащими непослушными пальцами, с которых давно слетели дорогие кожаные перчатки, пытался расстегнуть свою разорванную финскую дублёнку. Он скрёб обмороженными ногтями по пуговицам, невнятно мыча.
— Жарко, мамочка, мне жарко! — прохрипел Юрасов, глядя сквозь Марию в чёрное, затянутое снежной пеленой небо.
Мария Игнатьевна смотрела на него сверху вниз, тяжело опираясь на свой стальной путевой лом.
— Анечке моей было холодно, Денис. Она не просила снять пальто. — Голос путевой обходчицы звучал ровно, без единой эмоции, сливаясь с воем метели. — Она звала меня, а тебя твоя мама здесь не услышит.
Она отвернулась от умирающего на снегу Юрасова. Его участь была решена. Тайга забирала его, медленно, жестоко и неотвратимо. Теперь всё её внимание было приковано к салону чёрного автомобиля. Внутри ГАЗ-24, заблокировав все двери, сидел Вадим Щеглов, сын первого секретаря райкома партии. Тот самый лощёный, самоуверенный водитель жизни, который всегда решал, кому ехать, а кому идти пешком.
Сейчас он забился в угол водительского сиденья, подтянув колени к груди. Ещё десять минут назад эта машина была символом абсолютной власти. Пахнущая дорогой кожей, бензином и дефицитным коньяком, она казалась неприступной крепостью. Но без работающего двигателя тонкий советский металл промерзал моментально. Внутри стёкла покрылись густым непроницаемым слоем белой изморози от прерывистого панического дыхания Вадима. Он оказался заперт в металлическом саркофаге, который стремительно вытягивал из него тепло.
Вадим попытался нажать на клаксон. Раздался жалкий хриплый звук. Аккумулятор умирал. Этот звук, слабый и беспомощный, был лучшей метафорой того, во что превратилось их мнимое могущество здесь, в лесу. Мария подошла вплотную к водительской двери, подняла руку в толстой рукавице и с силой постучала костяшками по обледенелому стеклу. Тук-тук-тук.
Внутри Вадим вздрогнул. Он судорожно начал протирать стекло ладонью, оставляя на изморози мокрые полосы. Сквозь эти просветы он увидел её. Женщину, чью жизнь он растоптал, даже не заметив этого. Паника и номенклатурное воспитание слились в его голове в гремучую смесь. Он чуть-чуть, буквально на пару сантиметров, приоткрыл боковое окно, крутанув тугую ручку стеклоподъёмника. Ледяной ветер с визгом ворвался в салон, выстужая последние остатки тепла.
— Ты что творишь, сумасшедшая? — заверещал Вадим. Его голос срывался на фальцет, в нём звучала настоящая истерика. — Ты хоть понимаешь, кто мой отец? Да он тебя посадит! Тебя к стенке поставят! Всю твою родню по лагерям рассуют! Открой дорогу сейчас же! Помоги нам, деревенщина!
Удивительно, даже находясь в абсолютно безнадёжной ситуации, глядя в глаза вооружённой и доведённой до отчаяния матери, этот комсомольский вожак продолжал угрожать. Он не просил прощения. Он не раскаивался. Он пытался давить авторитетом своего отца, которого здесь, в радиусе 20 километров, не было и быть не могло.
Мария Игнатьевна не стала кричать в ответ. Она сделала то, чего он никак не ожидал. Она быстрым, точным движением, отработанным за годы раздвигания тяжёлых шпал, всадила расплющенный конец своего путевого лома прямо в щель приоткрытого окна. Раздался скрежет сминаемого металла. Вадим в ужасе попытался закрыть окно, но стальной лом толщиной в два пальца намертво заклинил механизм.
Мария навалилась всем своим грузным телом на рычаг. Рамка двери с противным хрустом выгнулась наружу. Стекло с громким хлопком разлетелось в дребезги, осыпав салон и лицо Вадима тысячами мелких сверкающих осколков. Дверной замок, не выдержав чудовищного давления лома, щёлкнул и сломался. Водительская дверь с противным скрипом распахнулась настежь.
Ураганный ветер, несущий с собой температуру минус 32 градуса, полновластным хозяином ворвался в машину. Вадим закричал, закрывая лицо руками от осколков и снега. Он попытался отползти на пассажирское сиденье, но тяжёлая рука в грубой брезентовой верхонке с железной хваткой вцепилась в воротник его дорогой дублёнки. Мария рывком, демонстрируя неженскую, пугающую физическую силу, вытащила сына первого секретаря райкома из машины и швырнула его в сугроб. Он упал на спину, барахтаясь в снегу, пытаясь отползти от этой страшной женщины, которая казалась ему сейчас ожившим мистическим существом из древних уральских легенд, духом мщения, пришедшим за его чёрной душой.
— Где сейчас твой отец, Вадик? — голос Марии был тяжёлым, как гранитная плита. — В тёплом кабинете? Пьёт чай? А ты здесь, со мной, на моей земле!
Вадим попытался вскочить на ноги, чтобы бежать, как это сделал Купцов. Но Мария не дала ему этого шанса. Короткий замах. Удар ломом. Точно по левой коленной чашечке. В ночном лесу снова раздался пронзительный срывающийся крик. Вадим рухнул обратно в снег, катаясь от невыносимой боли. Его элитная жизнь, полная дефицита, заграничных поездок и безнаказанности, закончилась здесь, под старым путевым ломом простой советской обходчицы.
Мария Игнатьевна тяжело выдохнула, выпустив изо рта густое облако белого пара. Она оперлась на лом, глядя на корчащегося в ногах мажора. В ней не было торжества. Она не приносит радости. Она приносит лишь опустошение. Но она знала, что делает всё правильно. Она очищала этот мир от скверны, до которой не дотянулись руки советского правосудия.
— Анечка моя тоже плакала, — произнесла Мария, глядя в расширенные от ужаса и боли глаза Щеглова. — Она просила вас отпустить её. Она говорила, что ей нужно домой. А вы смеялись. Я помню этот смех, Вадик. Она успела мне рассказать, как вы смеялись.
Мария повернулась и медленно подошла к открытой пассажирской двери. На сиденье, залитом замерзающим коньяком, лежал дорогой японский магнитофон. Она смахнула его на пол, а сама тяжело опустилась на сиденье, оставив ноги снаружи. Поставила фонарь на капот машины. Жёлтый круг света освещал страшную картину: двое покалеченных замерзающих парней и спокойная, как скала, женщина, сидящая в выстуженном автомобиле. Она не собиралась уходить. Она собиралась сидеть здесь и смотреть. Смотреть до самого конца. Она хотела стать последним, что увидят эти подонки перед тем, как их глаза навсегда закроются.
Эта ночь тянулась бесконечно. Для тех, кто оказался заперт в ледяном плену уральской тайги, время перестало измеряться часами и минутами. Оно измерялось ударами слабеющего сердца и судорожными вдохами обжигающего кристально холодного воздуха. Температура неумолимо ползла вниз, пробивая отметку в минус 35 градусов. В такой мороз человеческий организм начинает отключать периферийное кровообращение, пытаясь спасти внутренние органы. Сначала немеют пальцы рук и ног, затем боль пронзает суставы, а после наступает обманчивое онемение.
Мария Игнатьевна сидела на пассажирском сиденье выстуженной чёрной «Волги», тяжело опираясь на свой стальной путевой лом. Её промасленная, грубая телогрейка, пуховый платок и двойные шерстяные носки надёжно хранили тепло, выработанное годами тяжёлого физического труда. Она не шевелилась, лишь изредка моргала, смахивая иней с ресниц. Она была безмолвным, неотвратимым свидетелем того, как медленно угасает жизнь в тех, кто отнял жизнь у её дочери.
Денис Юрасов, сын начальника районной милиции, затих первым. Лёжа у заднего бампера машины со сломанной ногой, он потерял слишком много крови. Мороз быстро сделал своё дело, превратив лужу под ним в твёрдый, тёмный лёд. Его последним движением была жалкая попытка натянуть на голову сорванную ветром кроличью ушанку. Но скрюченные, побелевшие пальцы уже не слушались. Он замёрз в неестественной позе, глядя стеклянными глазами в равнодушное чёрное небо.
Вадим Щеглов сопротивлялся дольше. Сын первого секретаря райкома, комсомольский вожак, привыкший брать от жизни всё самое лучшее, никак не мог поверить, что его жизнь закончится вот так, в снегу, от рук простой путевой обходчицы. Боль от раздробленного колена сводила его с ума, но холод оказался сильнее боли.
— Тётя, тётя Маша! — его голос превратился в едва слышный сип. Губы покрылись ледяной коркой. — Пожалуйста, я всё понял. Я в тюрьму сяду. Только не дайте умереть. У меня же вся жизнь впереди…
Мария Игнатьевна медленно повернула к нему голову. Тусклый свет луны, пробившийся сквозь рваные тучи, осветил её суровое неподвижное лицо.
— У Анечки тоже была жизнь впереди, — тихо, но так отчётливо, что слова звенящим эхом разнеслись по лесу, произнесла она. — Она хотела детей учить, а теперь она лежит в мёрзлой земле. И ты ляжешь, Вадик. Только не в землю. Ты останешься здесь.
Больше она не проронила ни слова. Вадим плакал. Слёзы мгновенно замерзали на его щеках, превращаясь в колючие льдинки. Постепенно его всхлипы становились всё тише. Наступила та самая страшная стадия глубокого переохлаждения — парадоксальное раздевание. Мозг Вадима, умирая от нехватки кислорода и тепла, начал посылать ложные сигналы о том, что тело горит. Щеглов дрожащими руками попытался сорвать с себя дорогую дублёнку, расстегнул ворот импортной водолазки, подставляя голую грудь смертельному морозу. А затем его глаза закатились. Он обмяк, привалившись спиной к колесу своего роскошного автомобиля, и затих навсегда.
К четырём часам утра ветер стих. В тайге воцарилась оглушительная мёртвая тишина, какую можно услышать только лютой зимой вдали от цивилизации. Ловушка собрала свою жатву. Где-то там, на дне глубокого оврага, превратился в ледяную статую Олег Купцов. Возле машины застыли Вадим Щеглов и Денис Юрасов. Трое парней, считавших себя неприкасаемыми хозяевами жизни, были стёрты с лица земли.
Рассвет над Уральскими горами занимался медленно. Небо наливалось холодным свинцово-серым светом. Мороз ударил с новой силой, вымораживая влагу из воздуха, отчего дышать стало тяжело, словно вдыхаешь битое стекло. Мария Игнатьевна тяжело поднялась с сиденья. Суставы скрипнули, затёкшие ноги слушались с трудом. Она закинула на плечо свой тяжёлый металлический лом, бросила последний долгий взгляд на замёрзших мажоров. В её груди не было ни радости, ни облегчения. Месть не воскресила Анечку. Месть лишь выжгла внутри Марии последнюю человеческую эмоцию, оставив вместо неё пустую, гудящую, как телеграфный столб на ветру, оболочку.
Развернулась и пошла прочь. След в след, обратно по лесовозной колее, к железнодорожному переезду. Ей нужно было успеть до того, как рассветёт окончательно. Вернувшись к своей будке, она действовала с автоматизмом робота. Взяла жёсткую проволочную щётку и тщательно счистила с лома всю кровь и снег. Натёрла сталь промасленной ветошью. Переоделась. Затопила печь. Поставила на огонь закопчённый чайник. А когда часы пробили 8 утра, Мария Игнатьевна Корнева, путевая обходчица 134-го километра, надела сигнальный жилет, взяла тяжёлую метлу, деревянную лопату и пошла расчищать стрелочные переводы от ночного снегопада. Она работала размеренно и тяжело. Идеальное железобетонное алиби простой советской труженицы. Разве могла эта пожилая грузная женщина с лопатой в руках в одиночку уничтожить троих крепких парней? Система в такое просто не поверит.
***
Паника в райцентре началась только в воскресенье вечером. Элита привыкла, что их сыновья могут загулять на заимке на все выходные. Но к вечеру воскресенья Вадим всегда возвращал отцовскую машину к зданию райкома. Однако «Волги» не было. Не объявился и Денис Юрасов. В понедельник утром телефоны в высоких кабинетах раскалились добела. Первый секретарь райкома Щеглов кричал в трубку на начальника милиции Юрасова так, что дрожали стёкла в книжных шкафах.
— Где эти оболтусы, Денис Иванович? Они сорвали мне выезд в область! Моя машина, где? Поднимай людей, звони егерям на заимку! Если они там опять напились и баню спалили, я их собственными руками удавлю!
Полковник Юрасов, бледный и потеющий, лично возглавил поисковую группу. В тайгу были брошены два милицейских УАЗа и грузовик ГАЗ-66 с взводом солдат внутренних войск. Вызвали егерей на тяжёлых снегоходах «Буран». Они пробивались сквозь снежные заносы больше двух часов. Доехав до железнодорожного переезда, колонна остановилась. Впереди, перегородив расчищенную дорогу, лежал огромный ствол вековой сосны. Снег надёжно укрыл его, превратив в непреодолимую преграду. Один из старых егерей, спрыгнув со снегохода, внимательно осмотрел развилку.
— Товарищ полковник! — крикнул он, смахивая снег с распахнутого шлагбаума старой лесовозной колеи. — Тут след автомобильный, глубокий, широкий. «Волга» прошла, точно вам говорю! Только куда они попёрлись? Там же гиблые места, торфяники, снега по грудь!
Полковник Юрасов почувствовал, как неприятный липкий холодок пополз по спине. Предчувствие беды, острое и профессиональное, ударило в голову.
— Заводи бураны! Солдатам лопаты в зубы, пробивать колею! — рявкнул он, застёгивая воротник шинели.
Они нашли чёрную машину спустя 40 минут. ГАЗ-24 стоял посреди белого безмолвия, наполовину занесённый снегом. Дверь водителя была варварски выломана, стекло разбито. Полковник Юрасов, забыв о субординации и статусе, проваливаясь в снег по самые полы генеральской шинели, побежал к машине. То, что он увидел, заставило бывалого офицера, прошедшего огонь и воду, содрогнуться и попятиться назад. Вадим Щеглов сидел в снегу, привалившись к колесу. Его лицо, покрытое белой изморозью, застыло в гримасе абсолютного ужаса. Глаза были широко открыты. Грудная клетка обнажена. А чуть дальше у багажника лежал Денис, сын полковника. Гордость семьи. Нога Дениса была вывернута под страшным, неестественным углом.
— Сынок… Денёчка…
Полковник Юрасов рухнул на колени прямо в сугроб. Его трясло. Он протянул руки в кожаных перчатках и дотронулся до лица сына. Оно было твёрдым и холодным, как мрамор. Солдаты, окружившие место происшествия, стояли в гробовом молчании, боясь даже дышать. Молодой следователь районной прокуратуры, приехавший вместе с группой, дрожащими руками достал фотоаппарат «ФЭД».
— Товарищ полковник, — тихо, запинаясь, произнёс следователь, — это… это не авария. Посмотрите на ноги. У обоих кости раздроблены тупым тяжёлым предметом. Сильный целенаправленный удар. Покалечили, прежде чем они замёрзли. И дверь машины — её вскрыли снаружи, ломом или монтировкой.
— Где Купцов? — вдруг дико заорал Юрасов, вскакивая на ноги. Его лицо налилось дурной багровой кровью. — Ищите третьего! Прочесать весь лес! Быстро!
Тело Олега Купцова нашли только к обеду. Егеря обнаружили его на дне глубокого оврага в 300 метрах от машины. Он лежал скрючившись, без одного ботинка. И у него тоже были страшные переломанные ударами кости — нога и предплечье.
Система содрогнулась от ужаса. Трое сыновей самых влиятельных людей района не просто замёрзли в лесу по пьяной глупости. Их кто-то хладнокровно, методично загнал в ловушку, изувечил и оставил умирать мучительной смертью. И этот кто-то обладал чудовищной силой, знал тайгу как свои пять пальцев и ненавидел этих парней так сильно, что не пожалел сил на столь изощрённую казнь.
Весть о страшной находке долетела до райцентра быстрее, чем туда вернулись машины с телами. Город, долгие годы терпевший выходки золотой молодёжи, замёр в тревожном ожидании. Люди шептались в очередях за молоком, в курилках заводов, на автобусных остановках. Никто не лил слёз по погибшим мажорам. Наоборот, в глазах простых работяг читалось мрачное удовлетворение. Нашлась, наконец, управа и на этих хозяев жизни.
К вечеру понедельника в кабинет первого секретаря райкома Щеглова, который только что опознал тело сына в холодном подвале морга, вошёл следователь по особо важным делам, срочно вызванный из областного центра. Это был человек системы, умный, жёсткий и не верящий в совпадения.
— Товарищ первый секретарь, — следователь положил на стол папку, — мы восстановили картину. Машину намеренно направили на заброшенную дорогу. Дерево на основной трассе было подпилено заранее. Это спланированное убийство. Убийца бил тяжёлым металлическим предметом, возможно, путевым ломом. И вот что самое важное: место преступления находится всего в полутора километрах от путейского поста на 134-м километре.
Секретарь поднял на следователя красные воспалённые глаза.
— Кто там работает? — хрипло спросил он.
— Гражданка Корнева Мария Игнатьевна, — ответил следователь, не отводя взгляда. — Мать той самой студентки, Ани Корневой, дело о гибели которой мы так поспешно закрыли в ноябре по вашей личной просьбе.
В кабинете повисла тяжёлая густая тишина. В этот момент всесильный партийный функционер понял, что бумеранг, запущенный им и его сынком, вернулся, чтобы снести ему голову.
Тяжёлая, удушливая тишина повисла в просторном кабинете первого секретаря райкома. Эта тишина была страшнее любых криков. Двое самых влиятельных людей района, партийный руководитель Щеглов и начальник милиции Юрасов, сидели друг напротив друга, раздавленные горем и леденящим ужасом. Перед ними лежал акт предварительного осмотра тел их сыновей. Следователь по особо важным делам из областной прокуратуры Анатолий Кирсанов, специально командированный в район, стоял у окна и курил, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. Он был человеком не местным, в интригах не замешан и смотрел на убитых горем отцов безо всякого пиетета.
— Вы понимаете, к чему мы приходим, товарищи? — нарушил молчание Кирсанов, чеканя каждое слово. — Картина складывается предельно ясная. Кто-то намеренно завёл машину ваших сыновей в тупик, кто-то перегородил основную дорогу с подпиленным деревом, а потом этот кто-то методично, с чудовищной жестокостью переломал им ноги тяжёлым тупым предметом, чтобы они не смогли выбраться из леса, и оставил замерзать. И всё это произошло в полутора километрах от будки путевой обходчицы Марии Корневой, той самой женщины, чью дочь ваши сыновья, скажем так, проводили в последний путь два месяца назад.
Полковник Юрасов вскочил, опрокинув тяжёлый дубовый стул. Его лицо пошло красными пятнами.
— Да я эту ... своими руками разорву! Я её прямо сейчас в камеру кину! Она у меня во всём сознается! — заорал он, хватаясь за кобуру табельного пистолета.
Кирсанов медленно подошёл к столу и с силой, так что зазвенели графины с водой, ударил ладонью по столешнице.
— Сядьте, полковник! — рявкнул следователь из области. — Вы уже один раз натворили дел. Вы закрыли дело об изнасиловании и оставлении в опасности со смертельным исходом. Вы подделали экспертизу. Вы обеспечили алиби. Я уже поднял те архивы. И если сейчас мы арестуем путевую обходчицу за убийство ваших сыновей, знаете, что произойдёт?
Первый секретарь Щеглов, побледнев как полотно, поднял на него глаза. Он, старый аппаратный волк, уже понял, к чему клонит следователь.
— Произойдёт грандиозный скандал, — тихо, но веско продолжил Кирсанов. — На весь Советский Союз. В Москву, в Центральный комитет партии, полетят рапорты. Выплывет наружу, почему именно эта женщина убила трёх комсомольцев. Выплывет то, как местная власть покрывала своих детей-насильников. На дворе 1979 год, товарищи. Скоро Олимпиада. Партия чистит ряды. Как вы думаете, что сделают с вами, когда об этой истории узнают на самом верху? Вас не просто снимут с должностей. Вас отдадут под суд. С конфискацией имущества. Вы пойдёте по этапу следом за этой путевой обходчицей. И это в лучшем случае.
На следующий день чёрная служебная «Волга» областной прокуратуры подъехала к железнодорожному переезду на 134-м километре. Следователь Анатолий Кирсанов приехал к Марии Игнатьевне один, без милиции, без мигалок, без наручников. Мария встретила его спокойно. Она была в своей обычной рабочей робе. В будке было натоплено, пахло углём и крепким чаем. Она не суетилась, не предлагала гостю сесть, просто стояла посреди тесной комнаты, сложив свои большие натруженные руки на животе, и смотрела на него тем тяжёлым, не мигающим взглядом, от которого даже у опытного сыщика по спине пробежал неприятный холодок.
— Здравствуйте, Мария Игнатьевна! — Кирсанов снял шапку, отряхивая снег. — Я из областной прокуратуры. Вы, наверное, знаете, зачем я пришёл.
— Догадываюсь, — ровно ответила женщина. — Говорят, беда в лесу стряслась. Замёрзли парни молодые.
Кирсанов внимательно осмотрел скудную обстановку будки. Его взгляд скользнул по идеальному порядку, по аккуратно заправленной кровати, по стопке старых студенческих конспектов, сиротливо лежащих на комоде. А затем он посмотрел на тяжёлый стальной лом, прислонённый к стене у печки. На ломе не было ни единого пятнышка. Он блестел, заботливо смазанный машинным маслом.
— Мария Игнатьевна, — следователь тяжело вздохнул и посмотрел ей прямо в глаза, — я знаю всё. Я знаю, что случилось в ноябре с вашей дочерью Аней. Я знаю, кто расчистил стрелки в ночь на субботу. Но самое главное, я знаю, почему вы это сделали.
Мария не дрогнула. Ни один мускул не дёрнулся на её обветренном лице.
— Я не понимаю, о чём вы говорите, товарищ следователь, — её голос был спокойным, почти равнодушным. — Я женщина старая, больная. Спина ни к чёрту. У меня смена была. Я всю ночь снег кидала, пути чистила. У меня в журнале дежурств всё записано. Можете на станции проверить. А что там в лесу мажоры пьяные не поделили, мне неведомо. Бог не в ладошке, видит немножко. Наказал их Господь за грехи их. Вот и всё моё слово.
Она показала ему свои руки. Руки, огрубевшие ладони, испещрённые шрамами и въевшейся мазутной грязью.
— Посмотрите на меня! — усмехнулась на краешке губ. — Разве я могу троих здоровых лбов одолеть? Да они бы меня одним пальцем перешибли. Они сами заблудились. Пьяные были. Подрались, наверное, между собой спьяну. Машину не поделили., вот и замёрзли. Мороз-то, вон какой стоял. Птицы на лету падали.
Это была железобетонная, непробиваемая защита, и Кирсанов это понимал. Чтобы доказать её вину, нужно было проводить сложнейшие экспертизы, искать следы крови на её одежде и на ломе. Но даже если он найдёт улики, суд превратится в публичную порку всей районной элиты. Следователь долго молчал. В этой тесной путейской будке сейчас решалась не только судьба простой женщины, но и исход огромной бюрократической игры. Он смотрел на портрет улыбающейся светловолосой девочки, перевязанной чёрной лентой, который стоял на полке.
— Вы сильная женщина, Мария Игнатьевна, — наконец, тихо произнёс Кирсанов, надевая шапку. — Очень сильная. И страшная. Я закрою это дело. Официальная версия — трагическая случайность. Пьяная ссора, неисправность автомобиля, обморожение. Вы меня поняли?
— Я всегда вас понимала, товарищ следователь. Только вы поздно приехали. Моей Анечке ваша прокуратура уже не поможет, — ответила Мария, отворачиваясь к окну, за которым бесконечной стальной лентой тянулись заснеженные рельсы.
Дело о гибели трёх представителей золотой молодёжи было закрыто через две недели с официальной формулировкой «Несчастный случай». В медицинских заключениях написали о смерти в результате сильного переохлаждения организма, усугублённого алкогольной интоксикацией. Переломы объяснили неудачными падениями в овраг в состоянии паники. Никто не стал задавать лишних вопросов. Никому не нужна была правда, которая могла разрушить их сытые благополучные жизни. Но расплата для тех, кто породил этих монстров, всё-таки наступила.
Система, испугавшись даже намёка на скандал, начала избавляться от токсичных элементов. Через месяц первый секретарь райкома Щеглов был тихо, без почестей, переведён на унизительно мелкую должность в другой регион, а вскоре и вовсе отправлен на пенсию по состоянию здоровья. Он так и не оправился от потери сына, спился и умер в одиночестве от инфаркта в середине 80-х.
Полковник Юрасов был снят с должности начальника районной милиции с формулировкой «за упущение в воспитательной работе». Его уволили из органов. Лишившись власти и связей, он превратился в обычного озлобленного старика.
Директор торговой базы Купцов-старший понёс самую суровую государственную кару. В 1981 году, когда по стране прокатилась волна громких дел по линии ОБХСС против работников торговли, за ним пришли. Проверка выявила колоссальные хищения. Убитый горем после смерти сына, он потерял осторожность. Суд приговорил его к 15 годам лагерей строгого режима с полной конфискацией имущества. До свободы он не дожил.
А что же Мария? Мария Игнатьевна Корнева так и осталась работать на своём 134-м километре. Она проработала путевой обходчицей ещё 10 лет, пока здоровье окончательно не подвело её.
Соседи рассказывали, что она стала ещё более замкнутой, почти ни с кем не разговаривала. Каждый год, в день рождения своей Анечки, она пекла пироги и относила их на местное кладбище. А ещё местные замечали странную особенность: в крещенские морозы, в те самые дни, когда завывала метель, Мария Игнатьевна выходила на крыльцо своей будки, смотрела в сторону старой лесовозной дороги и подолгу стояла неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то в лесной темноте.
Умерла она тихо, во сне, в начале 90-х годов, когда страна, в которой она жила, рушилась на куски.