– Вера, мама приедет в субботу, – сказал Костя, не отрываясь от ноутбука.
Я поставила тарелку с ужином на стол. Суббота. Опять суббота. Третья за этот месяц.
– Она же была на прошлой неделе, – сказала я.
– Ну и что? Она скучает по детям.
Он даже не поднял голову. Пальцы стучали по клавишам, и этот звук заполнял кухню, как чужой метроном. Я села напротив, подвинула тарелку ближе к нему. Он не заметил.
Людмила Павловна вышла на пенсию два года назад. До этого она тридцать лет проработала завучем в школе и привыкла, что её слово – последнее. На пенсии ей стало скучно. А когда Людмиле Павловне скучно, она приезжает к нам.
Три раза в месяц. Без звонка, без предупреждения. Просто ключ в замке – и вот она на пороге, с пакетами из «Пятёрочки» и замечаниями на языке.
В первый раз я не придала значения. Свекровь – это свекровь. Десять лет в браке, я привыкла к её визитам. Но раньше она приезжала на праздники, на дни рождения. А теперь – каждую неделю. И каждый визит начинался одинаково.
– А почему макароны? – спросила она в ту первую субботу, заглянув в кастрюлю. – Детям нужен суп. Я всегда Косте варила суп.
Маше было семь. Артёму – четыре. Они выбежали к бабушке, обнимали её за ноги, визжали от радости. Людмила Павловна наклонилась, расцеловала обоих и тут же повернулась ко мне.
– Бледненькие какие. Ты их на улицу выводишь вообще?
Я выводила. Каждый день. И на площадку, и в парк. Но спорить не стала. Улыбнулась, предложила чай. Поставила чашку с бирюзовым узором – её любимую. Людмила Павловна села за стол, сняла перчатки, и я заметила кольцо с бирюзой на указательном пальце. Большое, тяжёлое, как печатка. Она носила его лет двадцать. Костя говорил, это подарок свёкра.
– Вер, ты волосы покрасила? – спросила она, прихлёбывая чай.
– Нет, Людмила Павловна. Это мой натуральный цвет.
– Странно. Мне кажется, раньше были посветлее. Ну ничего, тебе и так идёт. Только причешись нормально, а то ходишь как с постели.
Я потрогала волосы. Они были собраны в хвост. Как обычно.
Костя сидел в комнате. Слышал – точно слышал, стены тонкие. Я подошла к нему вечером, когда мать уехала.
– Кость, поговори с ней. Пусть хотя бы звонит перед приездом.
Он снял очки, протёр линзу краем футболки. Так делал всегда, когда не хотел отвечать.
– Ну мам, она просто скучает. Не усложняй.
– Я не усложняю. Но три раза в месяц – это много.
– Ладно, поговорю.
Он не поговорил. Ни на следующий день, ни через неделю. А Людмила Павловна приехала снова – в среду. Без звонка. Я открыла дверь в домашних шортах и с мокрой головой – только из душа. Она окинула меня взглядом и сказала:
– Десять утра, а ты ещё не одета?
Я работала бухгалтером удалённо. Мой рабочий день начинался в девять. Я уже два часа сидела за отчётами, потом вышла в душ на пять минут. Но объяснять это было бесполезно.
Она прошла на кухню, открыла холодильник и покачала головой.
– Пусто. Чем ты детей кормишь?
В холодильнике стояли контейнеры с готовой едой: котлеты из индейки, гречка, тушёные овощи. Я готовила на три дня вперёд. Но для Людмилы Павловны «пусто» означало – нет борща и пирогов.
Я промолчала. Налила ей чай. Достала ту самую чашку с бирюзовым узором. И сжала пальцы под столом так, что ногти впились в ладони.
***
Артём не ест орехи. Это не каприз, не причуда, не «современные мамочки выдумывают». Это аллергия. Настоящая, с анализами и назначением аллерголога. Мы узнали, когда ему было два – он попробовал кусочек грецкого ореха у моей подруги дома, и через минуту губы распухли, а на шее пошли красные пятна. Скорая приехала за восемь минут. Врач сказал: «Будьте осторожны. В следующий раз может быть хуже».
Я рассказала Людмиле Павловне. Показала справку. Объяснила, какие конфеты нельзя, какие печенья, какие батончики. Она кивнула.
– Ну конечно, конечно. Я же понимаю.
Через две недели Маша подошла ко мне вечером и сказала:
– Мам, а бабушка давала Артёмке конфетку. Такую коричневую, с орешками.
У меня похолодело в груди.
– Какую конфетку? Когда?
– Сегодня. Когда ты ходила в магазин. Бабушка сказала, что одну можно.
Я сидела на краю кровати и пыталась дышать. Людмила Павловна провела с детьми сорок минут, пока я бегала за молоком в магазин напротив дома. Сорок минут – и она дала ему конфету с орехами.
Артём в тот день не отреагировал. Повезло. Врач потом сказал, что реакция бывает накопительной и что ей просто невероятно повезло.
Я позвонила Людмиле Павловне.
– Вы давали Артёму конфету с орехами?
Пауза. Потом:
– Одну. Маленькую. От одной ничего не будет, Вера. Не драматизируй.
– У него аллергия. Я вам показывала справку.
– Я тридцать лет работала с детьми. Аллергия – это когда ребёнок весь покрывается. А он нормальный, здоровенький мальчик. Вы, молодые, всего боитесь.
Я положила трубку. Руки тряслись. Я набрала Костю.
– Твоя мать дала Артёму орехи.
Тишина. Потом вздох.
– Может, она не знала, что там орехи?
– Маша сказала: бабушка дала конфету с орешками. Прямыми словами.
– Ну, поговори с ней спокойно. Она не специально.
Спокойно. Он говорил «спокойно», а у меня перед глазами стояла та картинка двухлетней давности: распухшее лицо Артёма, красные пятна на шее и врач скорой, который сказал: «В следующий раз может быть хуже».
Я поговорила спокойно. Подобрала слова, села за стол с Людмилой Павловной, когда она приехала в субботу, и сказала ровным голосом:
– Людмила Павловна, пожалуйста, не давайте Артёму ничего с орехами. Совсем ничего. Это опасно для его здоровья.
Она поставила чашку с бирюзовым узором. Чашку, которую я ей каждый раз доставала из шкафа. Посмотрела на меня сверху вниз – она была на голову выше меня, даже сидя казалась крупнее – и сказала:
– Вера. Я вырастила сына. Он вырос здоровым, нормальным мужчиной. А ты мне будешь объяснять, чем кормить внука?
– Это не совет. Это аллергия. Медицинский факт.
– Все дети – аллергики, если их не закалять. Мы в детстве ели всё. И ничего, выросли.
Маша стояла в дверях кухни. Слушала. Я не сразу заметила.
После ухода свекрови Маша подошла ко мне и спросила:
– Мам, а бабушка правда лучше знает? Она же старше.
Я присела перед ней, взяла за руки.
– Бабушка любит вас. Но мама тоже знает, как правильно. Ладно?
Маша кивнула. Но в глазах осталось сомнение. Ей семь лет – и она уже сравнивала нас.
Я стояла в ванной и смотрела на своё лицо в зеркале. Тёмные круги, стянутые губы. Тридцать четыре года, а выгляжу на сорок. Два года такой жизни. Два года – терпи, молчи, улыбайся, доставай бирюзовую чашку.
Хватит?
Нет. Пока ещё нет.
***
Хватило через три месяца.
Артём играл у бабушки в комнате. Людмила Павловна забрала детей на выходные – Костя попросил, у него был корпоратив, а я сдавала годовой отчёт и не спала вторые сутки. Я согласилась, потому что устала спорить.
Вечером воскресенья Людмила Павловна привезла детей обратно. Артём был весёлый, Маша – тихая. Я обняла их, раздела. И заметила красное пятно на шее Артёма. Маленькое. С копейку.
– Что это? – спросила я, показывая пятно Людмиле Павловне.
– Где? Ничего не вижу. Может, укусил кто.
– Сейчас январь, Людмила Павловна. Кто его укусил?
Она пожала плечами и ушла в прихожую – натягивать пальто.
Я посадила Артёма на кухне и дала антигистаминное. Потом позвала Машу.
– Маш, что Артём ел у бабушки?
Маша молчала. Смотрела в пол.
– Маша.
– Бабушка сказала не рассказывать.
У меня зазвенело в ушах. Бабушка сказала не рассказывать.
– Что именно не рассказывать?
– Она испекла пирог. С орехами. И дала Артёмке кусочек. А потом сказала, что это наш секрет.
Секрет. Бабушка учила семилетнюю девочку хранить секреты от матери. Кормила четырёхлетнего мальчика тем, что могло его убить, и просила не говорить маме.
Я встала. Ноги не слушались, но я встала. Набрала скорую. Описала ситуацию. Приехали через двенадцать минут. Осмотрели Артёма. Пятно расползлось на грудь – я это заметила, пока ждала. Врач сделал укол, измерил давление. Сказал:
– Реакция умеренная. Обошлось. Но вы понимаете, что каждый следующий контакт с аллергеном может быть тяжелее предыдущего?
Я понимала. Я это знала два года.
Костя примчался с корпоратива через час. Пахло чем-то сладковатым – коньяк или виски, я не разбирала. Увидел Артёма на диване с пластырем от капельницы на руке, побледнел.
– Что случилось?
– Твоя мать накормила его орехами. Опять.
– Как «опять»? Она же знает!
– Знает. И знает, и делает. И просит Машу молчать.
Костя сел. Снял очки, протёр их, надел обратно. Снова снял. Руки мелко тряслись.
– Я поговорю с ней, – сказал он.
– Ты говоришь это два года. Два года, Костя. Четыре раза она дала ему орехи. Один раз – скорая. Сколько ещё?
Он молчал. Я ждала ответа. Его не было.
На следующий день я сказала:
– Дети больше не остаются с ней наедине. Только при нас.
Костя выпрямился. Он редко выпрямлялся – обычно сутулился, особенно при разговорах с матерью. Но тут посмотрел мне в глаза.
– Ты хочешь запретить моей матери быть бабушкой?
– Я хочу, чтобы мой сын не попал в реанимацию.
– Вер, ну это перебор. Она не специально. Она любит их.
Любит. Все вокруг повторяли это слово, как заклинание. Бабушка любит. Бабушка скучает. Бабушка же не со зла.
А я лежала ночью и считала: четыре раза. Четыре раза за восемь месяцев. Один раз – скорая. И дочь, которая хранит бабушкины секреты.
Костя позвонил матери. Я слышала через стену: он говорил тихо, извинялся за Веру, просил просто «быть аккуратнее». Людмила Павловна плакала в трубку. Костя вернулся с красными глазами.
– Она расстроилась. Говорит, ты её ненавидишь.
Я не ненавидела. Я боялась. Это разные вещи.
***
Три недели прошли спокойно. Людмила Павловна не приезжала. Костя ездил к ней по воскресеньям. Я выдохнула. Может быть, дошло. Может быть, обойдётся.
А потом наступил понедельник.
Я работала из дома. В четырнадцать тридцать зазвонил телефон – номер школы.
– Вера Андреевна? Это из приёмной. Машу сегодня забрала бабушка.
– Какая бабушка?
– Людмила Павловна. Она представилась, показала паспорт. Маша побежала к ней сама, обрадовалась. Мы подумали, вы в курсе.
Я не была в курсе. Людмила Павловна забрала Машу из школы без моего разрешения. Просто пришла и забрала.
Я набрала свекровь. Гудки. Ещё раз. Гудки. С третьей попытки она ответила.
– Алло?
– Где Маша?
– У меня. Мы гуляем. А что такого?
– Вы забрали её из школы без разрешения.
– Я бабушка. Мне нужно разрешение, чтобы увидеть внучку?
У меня потемнело в глазах. Я стояла в коридоре, держась за стену. Пальцы побелели от сжатия.
– Привезите её домой. Сейчас.
– Привезу. К шести. Мы ещё мороженое не ели.
Она привезла Машу в половине седьмого. Маша вошла в квартиру, сняла шапку – и я увидела серёжки. Маленькие золотые гвоздики в ушах.
Маша никогда не прокалывала уши. Мы с Костей договорились: когда подрастёт, когда сама попросит осознанно. Ей семь лет.
– Это что?
– Бабушка подарила! Мы ходили в салон, и мне сделали дырочки! Было чуть-чуть больно, но бабушка держала за руку.
Людмила Павловна стояла за Машиной спиной. Смотрела на меня. На её указательном пальце тяжело сидело кольцо с бирюзой.
– Все девочки в её возрасте уже с серёжками, – сказала она. – Нечего ребёнка отсталой растить.
Я не кричала. Я хотела – горло сжалось, воздух стоял где-то в груди, не проходил дальше. Но я не кричала.
– Вы прокололи уши моей дочери. Без моего согласия.
– Она была рада. Посмотри на неё – счастливый ребёнок.
Маша стояла между нами и улыбалась. Она не понимала. Для неё это был хороший день – мороженое, серёжки, бабушка.
– Уходите, – сказала я.
– Вера, не при ребёнке.
– Уходите. Сейчас.
Людмила Павловна подняла подбородок. Тем жестом, каким, наверное, смотрела на провинившихся учеников тридцать лет. Потом повернулась, взяла сумку с тумбочки в прихожей и вышла. Каблуки простучали по лестничной площадке. Дверь подъезда хлопнула внизу.
Маша заплакала.
– Мам, зачем ты выгнала бабушку? Она же хорошая!
Я села на пол в коридоре. Прямо на плитку. Обняла дочь, прижала к себе. Маша плакала, а я смотрела в потолок и думала: вот он, момент. Либо сейчас, либо потом будет хуже.
Костя вернулся в восемь. Увидел Машины серёжки. Я рассказала всё – ровным голосом, по фактам. Забрала из школы. Без звонка. Проколола уши. Без разрешения.
Костя молчал долго. Потом сказал:
– Серёжки – ладно, это мелочь.
Мелочь.
– А школа – да, это перебор. Я позвоню, скажу, что так нельзя.
Позвонит. Скажет. Как говорил два года.
Я легла в кровать и не спала до трёх. В голове крутилось: четыре раза орехи, одна скорая, секрет от мамы, школа без разрешения, серёжки без согласия. Два года.
Утром я встала и сделала три вещи.
Первое – позвонила в школу и сказала, что забирать Машу может только мать или отец. Написала заявление. Попросила внести в базу. Директор понял сразу, не переспрашивал.
Второе – вызвала мастера и поменяла замок на входной двери. У Людмилы Павловны был запасной ключ – Костя дал ей, когда мы переехали. Мастер пришёл к обеду, поменял за двадцать минут. Два ключа – мне и Косте.
Третье – набрала Людмилу Павловну.
Она ответила на первом гудке. Голос бодрый. Будто вчера ничего не случилось.
– Верочка?
– Людмила Павловна. Я звоню, чтобы сказать одну вещь. Больше вы не будете видеться с моими детьми. Ни под моим присмотром, ни без. Никак. Вы забрали ребёнка из школы без разрешения. Прокололи ей уши без согласия родителей. Четыре раза давали сыну орехи, от которых он может умереть. Научили дочь врать матери. Я терпела два года. Больше не буду.
Тишина. Я слышала, как она дышит – тяжело, с присвистом.
– Ты мне угрожаешь? – сказала она.
– Нет. Я вам сообщаю.
– Костя этого не допустит.
– Это мои дети. И моё решение.
– Ты больная. Ты больная женщина. Ты отбираешь у матери сына, а теперь и внуков.
Я положила трубку. Пальцы не тряслись. Сердце колотилось где-то в горле, но пальцы были спокойные. Впервые за два года.
Потом я сидела на кухне одна. Дети были в школе и в саду. Тихо. Никто не звонит в дверь без предупреждения. Никто не открывает холодильник чужими руками. Никто не говорит моей дочери, что я плохая мать.
Я заварила себе чай. Взяла ту бирюзовую чашку. Посмотрела на неё – и поставила обратно в шкаф. Достала свою, белую, без узоров.
Выпила чай. Молча. Минут двадцать просто сидела и пила чай.
А потом посмотрела на стол и увидела: на тумбочке в прихожей, где стояла вчера сумка Людмилы Павловны, лежало кольцо с бирюзой. Она забыла его. Или оставила. Как метку. Как напоминание: я здесь была и ещё вернусь.
Я убрала кольцо в ящик комода. Закрыла ящик. И выдохнула.
***
Костя узнал вечером. Увидел новый замок, увидел, что ключа матери нет на крючке у двери. Всё понял, даже не спрашивая.
– Ты поменяла замки, – сказал он тихо.
– Да.
– И позвонила ей.
– Да.
– Вера, это моя мать.
– А это мои дети. Наши дети, Костя. Которых она кормит тем, что может их убить. Которых она забирает из школы, когда захочет. Которым она прокалывает уши, не спрашивая нас.
Он снял очки. Протёр. Надел. И я видела, как его плечи опускаются – сутулится, как всегда, когда не может выбрать.
– Она рыдает. Звонила мне пять раз за день. Говорит, ты ей запретила видеть внуков.
– Я запретила.
– Это жестоко, Вер.
– А скорая для Артёма – это не жестоко?
– Она не хотела!
– Не хотела – один раз. Не хотела – два раза. На четвёртый раз это уже не «не хотела», Костя.
Он стоял в коридоре, а я – на кухне. Между нами было три метра и десять лет совместной жизни. И я понимала, что сейчас он будет выбирать. И знала, что он выберет не сразу.
– Дай мне время, – сказал он.
– Время – пожалуйста. Но дети к ней не поедут.
Он ушёл в комнату. Закрыл дверь. Я слышала, как он набирал номер матери. Говорил долго, минут сорок. Потом вышел. Глаза красные. Сказал:
– Она говорит, что подаст на тебя в суд за то, что не пускаешь к внукам. Что у бабушки есть права.
– Пускай подаёт.
Маша в тот вечер подошла ко мне перед сном. Держала за руку плюшевую собаку – подарок бабушки.
– Мам, а когда бабушка приедет?
– Не знаю, Маш.
– А она обиделась?
– Это сложная история, солнце. Бабушка пока не будет приезжать.
Маша посмотрела на меня – серьёзно, по-взрослому. И сказала тихо:
– Бабушка говорила, что ты не разрешаешь ей нас любить.
У меня сдавило горло. Я обняла дочь, поцеловала в макушку. Маша пахла детским шампунем и чуть-чуть – духами Людмилы Павловны. Бабушка обнимала её сегодня? Нет. Вчера. Запах остался.
Маша уснула. Я вышла в коридор и плакала минут пять, прижавшись лбом к стене. Тихо, чтобы никто не слышал.
А потом умылась и пошла проверять Артёма. Он спал. Пятно на шее прошло, следа не осталось. Маленький, тёплый. Четыре года. Вся жизнь впереди. И эту жизнь я не дам ему потерять из-за конфеты с орехами.
***
Людмила Павловна не сдалась. Она звонила Косте каждый день – утром и вечером, как по расписанию. Плакала. Обвиняла. Просила. Рассказывала, что не спит, что давление поднялось до ста семидесяти, что сердце колет.
На третий день подключилась Костина тётка – сестра Людмилы. Позвонила мне лично.
– Вера, ты что творишь? Мать плачет сутками. Она внуков вырастить хочет, а не зло какое-то делает.
– Она кормила Артёма орехами. У него аллергия. Он был на скорой.
– Ну подумаешь, орехи! Все дети едят орехи. Моя Наташка ела – и ничего.
– У Артёма анафилактическая реакция. Это может убить, Галина Павловна.
– Вечно вы, молодые, преувеличиваете. В наше время таких слов не знали и жили нормально.
Я положила трубку. Набрала Костю.
– Скажи своей тётке, чтобы мне не звонила. Я серьёзно.
Костя вздохнул.
– Вер, вся семья против тебя. Мама, тётка, дядя Серёжа – все. Они не понимают.
– Мне не нужно, чтобы они понимали. Мне нужно, чтобы мои дети были живы и здоровы.
– Может, компромисс? Пусть мама приезжает, но под твоим контролем? Ты рядом, следишь?
– Я пробовала это полтора года. Она кормила его орехами, когда я выходила в магазин на десять минут. Она забрала Машу из школы, пока я работала. Какой контроль, Костя? Мне наручниками её пристёгивать к стулу?
Он замолчал. И я видела, как он разрывается: мать плачет, жена упёрлась, а ему хочется, чтобы все были счастливы и никто не ссорился.
На неделе Костя уехал к матери. Вернулся вечером, молчал. Я не спрашивала. Утром обнаружила на кухонном столе записку. Не от Кости – от Людмилы Павловны. Он привёз. Аккуратный почерк, завучевский, с нажимом:
«Вера. Я прошу тебя как мать – верни мне внуков. Я знаю, что ошибалась. Но каждая бабушка имеет право видеть своих внуков. Ты совершаешь страшную ошибку. Когда-нибудь дети вырастут и узнают правду. И не простят тебя. Людмила Павловна.»
Я прочитала. Сложила листок. Убрала в ящик комода – туда же, где лежало кольцо с бирюзой.
«Когда-нибудь дети вырастут и узнают правду». Какую правду? Что бабушка любила их? Или что бабушка кормила их аллергеном и учила врать матери?
Я открыла ящик ещё раз. Посмотрела на кольцо. Тяжёлое, мутная бирюза в серебряной оправе. Двадцать лет на чужом пальце. Закрыла ящик.
В пятницу Маша пришла из школы расстроенная. Бросила рюкзак в прихожей – обычно вешала аккуратно, – прошла в свою комнату, легла лицом в подушку.
Я зашла. Села на край кровати.
– Маш, что случилось?
– Ничего.
– Маша.
Она перевернулась. Глаза мокрые, подбородок дрожит.
– Катька сказала, что у неё бабушка каждые выходные забирает в парк. И Лиза ездит к бабушке на дачу. А я не езжу. Почему я не езжу к бабушке?
– Маша, мы уже говорили об этом.
– Нет, не говорили! Ты просто запретила, и всё! Бабушка плачет, папа грустный, а тебе всё равно!
– Мне не всё равно.
– Тогда почему?!
Она кричала. Семилетняя девочка кричала на меня, и в её голосе я слышала интонации Людмилы Павловны. Тот же нажим, то же «почему». Бабушка научила.
– Потому что бабушка делала вещи, которые опасны для Артёма, – сказала я. – И я, как мама, обязана вас защищать. Даже если вам это не нравится.
– Ты злая! Ты отобрала бабушку!
Маша отвернулась к стене. Я сидела рядом и не трогала её. Ждала. Через пять минут она уснула – нервы, усталость, семь лет. Я накрыла её пледом, вышла и закрыла дверь.
На кухне стоял Костя. Слышал всё.
– Ты видишь, что творится? – сказал он. – Маша страдает.
– Маша страдает, потому что твоя мать два года настраивала её против меня.
– Вер, я не знаю, как дальше. Мама плачет каждый день. Дочь плачет. Ты железная, а все вокруг – нет.
Железная. Он думал, что я железная. А я по ночам лежала без сна и считала: правильно ли я делаю? Может, пустить бабушку на полчаса, под присмотром, без еды? Может, я действительно перегнула?
А потом вспоминала красное пятно на шее Артёма. И Машин голос: «Бабушка сказала не рассказывать». И серёжки в ушах семилетней дочери, которую увели из школы без моего ведома.
И понимала: нет. Не перегнула.
***
Прошло шесть недель.
Людмила Павловна не звонит мне. Звонит Косте – каждый день, ровно в девять утра. Он отвечает коротко: «Да, мам. Нет, мам. Нормально. Да, я понимаю». Потом кладёт трубку и молчит минут десять.
По воскресеньям он ездит к ней. Один. Возвращается с покрасневшими глазами и пакетом пирожков – она передаёт для детей. Я беру пакет, проверяю: без орехов. Отдаю Маше и Артёму.
Маша больше не кричит. Но каждое воскресенье спрашивает: «А папа к бабушке?» И когда я говорю «да», отворачивается и молчит.
Артём не спрашивает ничего. Ему четыре года. Он рисует бабушку – большую тётю с кольцом на пальце. Я вешаю рисунок на холодильник и ничего не говорю.
Костина тётка Галина рассказала всей родне, что я «забрала детей и не пускаю бабушку». На семейном ужине в честь дня рождения дяди Серёжи меня не ждали – Костя поехал один. Вернулся и сказал:
– Они все считают тебя стервой.
– Пусть считают.
– Мам говорит, что не сможет без внуков. Что это её единственная радость.
Я промолчала. Что тут скажешь?
Кольцо с бирюзой до сих пор лежит в ящике комода. Я не отдала его и не выбросила. Иногда открываю ящик за чем-нибудь, вижу его – и закрываю обратно.
Вчера Костя сказал:
– Может, хватит уже? Она старая женщина. Шестьдесят два года. Она не вечная.
Я не ответила. Потому что ответ у меня есть. Я знаю, почему я это сделала. Я знаю, что было четыре раза, и одна скорая, и серёжки, и школа, и «бабушка сказала не рассказывать». Я это всё помню.
Но иногда ночью, когда дом затихает, я думаю: а если бы она просто послушала? Один раз. Просто услышала бы, что орехи – это нельзя, что забирать из школы – это нельзя, что уши – это нельзя без разрешения? Один раз услышала бы – и мы бы сейчас пили чай из бирюзовой чашки, а дети бы сидели у неё на коленях.
Но она не услышала. Ни разу за два года.
А теперь все вокруг говорят, что виновата я.
Перегнула я или детей защитила? Может, можно было как-то по-другому? Рассудите – я уже сама не знаю.