- Нина. Иди сюда.
Не "пожалуйста". Не "когда закончишь". Просто "иди сюда", как зовут собаку.
Она прислонила швабру к стене и вошла в кухню. Игорь сидел за столом и смотрел в телефон. Рядом, на своем привычном месте у окна, сидела Таисия Матвеевна. Пила чай. В комнате пахло вареной капустой и какими-то таблетками, которые свекровь горстями глотала с утра до вечера.
- Мать говорит, ты опять плиту не отмыла нормально, - сказал Игорь, не поднимая глаз от телефона.
- Я мыла вчера.
- Плохо мыла.
Таисия Матвеевна поставила чашку на блюдце с тихим стуком.
- Я не привыкла, чтобы у меня в доме была грязь, - сказала она голосом, каким говорят о чем-то само собой разумеющемся. - У меня всегда был порядок. Двадцать лет я одна вела этот дом, и никогда не было такого безобразия.
Нине было пятьдесят три года. Она стояла в кухне, в резиновых перчатках, с мокрыми руками, и слушала это. Слушала в очередной раз.
- Покажи, где грязь, - сказала она. - Я вымою.
- Вот именно что покажи, - встрял Игорь. - Сама не видишь, что ли? Или нужно на коленях тебе показывать?
Он сказал это тихо. Почти спокойно. Он всегда так говорил: тихо, без крика, но с такой интонацией, что слова попадали точно куда надо.
Нина посмотрела на плиту. Плита блестела. Она мыла её вчера вечером, после ужина, полчаса отдирала жир с конфорок. Плита была чистой.
И вот тут что-то случилось.
Не взрыв. Не слезы. Просто она посмотрела на эту чистую плиту, потом на Игоря с его телефоном, потом на Таисию Матвеевну с её чашкой чая, и внутри у неё стало тихо-тихо. Как бывает перед тем, как что-то окончательно ломается.
Она сняла перчатки. Положила их на стол.
- Я слышу это двадцать восемь лет, - сказала она. - Хватит.
Игорь поднял глаза от телефона. Таисия Матвеевна замерла с чашкой.
- Что ты сказала? - спросил Игорь.
- Я сказала: хватит.
Она вышла из кухни. Зашла в спальню, достала из шкафа большой пакет из супермаркета и начала складывать вещи. Не много. Документы, пара свитеров, смена белья, зарядка от телефона. Руки не дрожали, что удивило её саму. Она была совершенно спокойна, как человек, который наконец-то принял решение, которое зрело годами.
Из кухни доносились голоса. Сначала тихие, потом громче.
- Игорь, ты что, не слышишь? Иди останови её!
- Сама иди, если хочешь.
Нина застегнула куртку, взяла пакет и вышла в коридор. Обулась. Открыла дверь.
- Нина! - крикнула Таисия Матвеевна из кухни. - Ты хоть понимаешь, что делаешь? Куда ты пойдешь? Ты никто без него! Ты никто!
Нина закрыла за собой дверь. Тихо, без хлопка.
На лестнице пахло кошачьим лотком от соседей с третьего этажа и свежей краской с первого. Она спустилась и вышла на улицу. Был октябрь, холодный и сырой, листья лежали на асфальте мокрым слоем. Нина остановилась у подъезда и достала телефон.
Света ответила после второго гудка.
- Свет, - сказала Нина. - Я ушла.
Пауза.
- Откуда ушла?
- От Игоря. Насовсем. Мне некуда идти.
Молчание длилось секунды три. Потом Света сказала:
- Адрес помнишь? Двадцать минут, и я дома. Жди у подъезда, я скажу код от домофона.
***
Света жила в однушке на Садовой. Маленькой, но своей, которую она купила сама семь лет назад, когда работала администратором в гостинице и откладывала каждую копейку. Квартира была вся завешана какими-то полочками, везде стояли цветы, на кухне висела доска с магнитами из разных городов. Пахло кофе и чем-то сладким, корицей, что ли.
Нина сидела на диване и держала в руках чашку с горячим чаем, а Света напротив неё, поджав ноги, и смотрела внимательно, не перебивая.
- Расскажи, - сказала Света.
- Да нечего рассказывать, - сказала Нина. - Всё то же самое. Плита грязная. Щи недосолены. Полы плохо вымыты. И смотрят так, как будто я... как будто я вещь, которая плохо работает.
- Нин, это всегда так было. Что сегодня-то случилось?
Нина подумала.
- Сегодня я посмотрела на чистую плиту и поняла, что если я сейчас не уйду, то не уйду никогда. Что я там умру. Просто однажды лягу и не встану, и они скажут, что я плохо за собой следила.
Света кивнула. Ничего не сказала в ответ. Просто налила ещё чаю.
Ночью Нина лежала на Светином диване, укрытая теплым пледом, и слушала тишину. Настоящую тишину. Никакого телевизора из соседней комнаты. Никакого кашля Таисии Матвеевны за стенкой. Никакого ощущения, что ты должна вскочить и что-то сделать.
Она не спала до трёх ночи. Не от тревоги, а просто потому что не знала, как это: лежать и ни за что не отвечать.
Потом всё-таки заснула.
***
Телефон молчал два дня. На третий Игорь написал сообщение: "Когда вернёшься?" Не "прости". Не "нам надо поговорить". Просто "когда вернёшься", как будто она уехала в командировку.
Нина прочитала и убрала телефон в карман.
- Правильно, - сказала Света, которая стояла рядом и всё видела. - Не отвечай. Пусть сам думает.
- А ему не о чем думать, - сказала Нина. - Он думает, что я одумаюсь и вернусь. Он так всегда думал. Что я никуда не денусь.
- А ты денешься?
Нина посмотрела в окно. За окном был серый октябрьский двор, мокрые машины, голые деревья.
- Денусь, - сказала она. - Только пока не знаю куда.
Первые недели были странными. Нина не знала, чем себя занять. Всю жизнь она вставала в семь, потому что надо было приготовить завтрак, убрать, постирать, сбегать в аптеку за таблетками для Таисии Матвеевны, зайти в магазин, снова приготовить, снова убрать. С утра до ночи. И всё равно было "мало" и "плохо".
А теперь она просыпалась, и день был пустой. Ничего не надо было делать. Это было почти невыносимо.
- Света, - сказала она как-то утром, когда Света уже собиралась на работу. - Мне надо что-то делать. Иначе я сойду с ума.
- Работу ищи.
- Кем? Я двадцать восемь лет сидела дома.
- Ты же художник.
Нина засмеялась. Коротко, без радости.
- Была художником. Когда-то. Я после института два года поработала в одном издательстве, потом вышла замуж, и Игорь сказал, что незачем, он зарабатывает. А мать его добавила, что приличные женщины дом ведут, а не по конторам бегают.
- И ты согласилась.
- Согласилась. Мне было двадцать пять лет, я думала, что это и есть любовь. Что о тебе заботятся.
Света помолчала, надевая пальто.
- Нин, у меня в шкафу лежат акварельные краски. Моя племянница оставила. И бумага есть, кажется. Возьми, попробуй.
- Зачем?
- Затем, что ты ещё помнишь, как это делается. Руки помнят.
***
Краски Нина нашла в нижнем ящике шкафа, завёрнутые в газету. Детские, дешёвые, в пластмассовой коробочке с белочкой на крышке. Бумага нашлась там же, плотная, для акварели, початый блокнот. Нина взяла всё это, села за кухонный стол и долго смотрела на чистый лист.
Потом взяла кисть.
Сначала ничего не получалось. Краска ложилась не так, рука дрожала, пропорции были кривые. Она порвала три листа. Потом успокоилась и просто начала мазать краской, без плана, без замысла. Просто цвет. Просто форма.
Через час перед ней лежал маленький акварельный листик: осенний двор, который она видела из Светиного окна. Мокрые деревья, серое небо с одним розовым пятном на горизонте.
Она смотрела на него и думала: вот. Это я сделала.
Не щи. Не чистую плиту. Это.
Вечером Света вернулась с работы, увидела рисунок на столе и остановилась.
- Нин, это ты нарисовала?
- Я.
- Хорошо же. Правда хорошо.
- Не хорошо, криво всё.
- Зато живое, - сказала Света. - Я таких дворов сто видела, но этот как будто настоящий. Чувствуешь его.
Нина ничего не ответила. Но рисунок не выбросила.
***
В квартире Игоря Петровича Соловьёва между тем происходило то, чего он не ожидал.
Первые три дня он ждал, что Нина вернётся. Это было так очевидно: куда она пойдёт? Она же ничего не умеет. Денег нет, работы нет, жилья нет. Придёт, никуда не денется.
Не пришла.
На четвёртый день он обнаружил, что в холодильнике пусто. Совсем. Он открыл его утром, посмотрел на одинокий пакет кефира и закрыл. Пошёл на работу голодным.
Вечером мать сидела на кухне и смотрела на него с видом человека, который давно всё знал, но молчал из вежливости.
- Поел?
- Нет.
- Я тоже не ела. Ты принёс что-нибудь из магазина?
- Нет, не успел.
- Значит, не ел и не принёс, - сказала Таисия Матвеевна. - Прекрасно. Я семьдесят восемь лет прожила и до такого не доживала, чтобы в доме хлеба не было.
- Мама, сходи сама в магазин.
Пауза была долгой.
- Я, - сказала Таисия Матвеевна медленно, - семьдесят восемь лет. У меня колени. У меня давление. Я хожу с палкой. И ты мне говоришь "сходи сама".
- Мам, мне некогда было, я работал.
- А Нина работала? Нина с утра до ночи на тебя горбатилась, а ты её из дома выжил.
Игорь поднял голову.
- Я выжил? Это она сама ушла!
- Потому что ты её довёл! - голос матери стал выше. - Я тебе говорила: потише надо с людьми. Нет, ты всё знаешь лучше всех.
- Ты сама ей каждый день на мозги капала! "Плита грязная, щи плохие, полы плохо вымыты"!
- Я замечания делала! Это моё право в моём доме!
- В моём доме, мама! Это моя квартира!
Они смотрели друг на друга. Впервые за много лет. Нины не было между ними, не было той прокладки, которая принимала все удары на себя и не давала им столкнуться напрямую.
Игорь встал, надел куртку и вышел. Хлопнул дверью.
Таисия Матвеевна осталась одна на кухне. За окном было темно. Она встала, включила свет, открыла холодильник. Посмотрела на пакет кефира. Закрыла.
Села обратно.
Тихо было так, как никогда не бывало, пока Нина жила здесь.
***
Ноябрь принёс холода и первый снег. Нина к этому времени уже три недели жила у Светы и понемногу приходила в себя, как человек, которого долго держали в закрытой комнате и наконец выпустили на воздух. Сначала слепит. Потом привыкаешь.
Она рисовала каждый день. Купила себе нормальные краски, не детские. Света нашла в интернете объявление: маленькая мастерская, которую сдавали в аренду на Речной улице, недалеко от парка. Комнатка метров двадцать, с большим окном на север, с деревянными полами. Дешево, потому что без ремонта, с облупленными стенами.
Нина пришла смотреть и сразу поняла: вот оно.
- Будешь снимать? - спросила хозяйка, пожилая женщина в вязаной шапке.
- Буду.
Денег почти не было. Нина продала золотые серьги, которые ей подарили родители на свадьбу. Не без внутреннего содрогания продала, всё-таки память. Но потом подумала: какая память? О чём?
Мастерская стала её местом. Она приходила туда с утра, открывала окно, и в комнату вливался холодный воздух с запахом снега и речной воды. Пахло красками, льняным маслом, деревом. Она расставляла банки, разворачивала бумагу или холст и просто работала. Часами. Иногда забывала поесть.
Рисовала она разное: пейзажи, городские дворы, натюрморты из того, что было под рукой, чашка, яблоко, старый ботинок. Получалось всё лучше. Руки действительно помнили, просто им нужно было время, чтобы размяться после двадцати восьми лет молчания.
Как-то в декабре Света позвонила прямо в мастерскую.
- Нин, у нас в гостинице хотят сделать выставку местных художников. Небольшую, в холле. Я сказала про тебя. Ты дашь несколько работ?
- Света, я не художник. Я только начала опять.
- Ты художник. Я видела твои работы.
- Это любительщина.
- Нина, - Света говорила терпеливо, как с упрямым ребёнком, - ты тридцать лет себе говоришь, что ты "только" это и "всего лишь" то. Хватит. Дашь работы?
Нина помолчала.
- Ладно, - сказала она. - Дам.
***
Именно там она познакомилась с Александром Ивановичем.
Он пришёл на открытие выставки не потому что интересовался живописью, а потому что забронировал номер в гостинице и случайно оказался в холле в нужное время. Высокий, в клетчатой рубашке, с седыми висками и спокойными серыми глазами. Он стоял перед одной из Нининых работ: зимний парк, скамейка, следы на снегу, ведущие к ней и обратно.
Нина подошла, потому что хотела поправить рамку. И услышала, как он говорит сам себе, тихо:
- Вот как бывает. Пришли, посидели и ушли.
- Это про следы? - спросила она.
Он обернулся. Не смутился, что его застали за разговором с картиной.
- Да. Я смотрю, и думаю: двое пришли. Посидели. Ушли в разные стороны. Хорошо провели время или поссорились, непонятно.
- Я думала, что это один человек, - сказала Нина. - Пришёл, посидел, вернулся домой.
- Один домой не ходят такими зигзагами, - сказал он серьёзно. - Видите, след петляет? Двое.
Она посмотрела на картину по-новому.
- Может, и двое, - согласилась она.
Потом они разговаривали ещё минут двадцать. Выяснилось, что он приехал из соседнего города по делам: у него там был брат, которому нужно было помочь с ремонтом. Сам Александр Иванович был мастером, делал всё: столярку, электрику, сантехнику. Вдовец, двое взрослых детей. Говорил немного, но слушал очень внимательно, вот что Нина заметила. Не перебивал. Не поглядывал на телефон. Смотрел на неё, когда она говорила.
Это было так непривычно, что она даже не знала, как себя вести.
Уходя, он спросил:
- У вас есть визитка?
- Нет, - смутилась Нина. - Я не делала.
- Тогда телефон, можно?
Она дала. Потом долго думала: зачем? Может, захочет картину купить.
Через три дня он написал: "Добрый вечер. Это Александр, мы говорили про следы на снегу. Я бы хотел купить ту картину, если она ещё не продана."
Она не продала. Он приехал, забрал картину, очень аккуратно завернул в пакет, который принёс с собой, и спросил, нет ли у неё ещё работ посмотреть.
Они поехали в мастерскую. Он смотрел долго и молча. Купил ещё два небольших пейзажа.
- Хорошо рисуете, - сказал он.
- Я долго не рисовала, - ответила она.
- Почему?
Она пожала плечами. Не стала объяснять. Не сейчас.
- Жизнь так сложилась.
Он кивнул, принял это и не стал спрашивать дальше.
***
Игорь позвонил в январе. Нина уже несколько месяцев жила то у Светы, то в мастерской. Официально они всё ещё были женаты, документы она ещё не подала.
Он позвонил вечером, когда она была в мастерской и заканчивала работу: большой зимний натюрморт, хвойные ветки в стеклянной вазе, шишки, свеча.
- Нина, - сказал он.
- Да.
- Ну... как ты там?
- Нормально.
Молчание.
- Мать болеет, - сказал он.
- Прости, что болеет.
- Ты не могла бы приехать? Хоть раз в неделю. Помочь по хозяйству.
Нина поставила кисть.
- Игорь, - сказала она. - Я ушла. Я живу отдельно. Приезжать и помогать по хозяйству я не буду.
- Ты всё ещё моя жена.
- Пока что да. Но это временно.
- Нина, не надо так. Вернись лучше домой. Мы поговорим.
- Мы никогда не говорили, Игорь. Двадцать восемь лет. Говорили ты и твоя мать, а я слушала и делала что велено.
- Ты всё преувеличиваешь.
- Может быть, - согласилась она ровно. - Но возвращаться не буду.
Она положила трубку. Руки не дрожали. Она сама удивилась.
Потом подумала: история из жизни, которую она никому особо не рассказывала, выглядела, наверное, очень просто: ушла жена от мужа. Обычное дело. Но внутри это совсем не выглядело просто. Это было как учиться ходить заново. Каждый день.
***
Свои отношения с деньгами Нина выстраивала медленно. Картины покупали не часто и не дорого. Иногда заказывали открытки, иногда небольшие пейзажи в подарок. Со Светиной помощью она завела страничку в интернете, выкладывала работы, и понемногу появились люди, которые следили и иногда писали.
На жизнь хватало впритык. Мастерская, еда, одежда. Без лишнего, но хватало.
Она не ожидала, что это будет ощущаться как богатство. Но ощущалось именно так.
Александр приезжал раз в две-три недели: по делам к брату, и всегда заходил. Они пили кофе в маленькой кофейне рядом с парком или просто ходили по заснеженным улицам и разговаривали. Он рассказывал про работу, про сыновей, один из которых уже женился и ждал ребёнка. Она рассказывала про картины, про то, что хочет попробовать масло, а не только акварель.
Он никогда не торопил. Никогда не давил. Однажды она поняла, что ждёт его приездов. Что когда его нет, в мастерской немного тише.
- Света, - сказала она как-то. - Александр... Я не понимаю.
- Что именно?
- Он очень хороший. Это пугает.
- Почему хорошее должно пугать?
- Потому что я привыкла, что за хорошим что-то прячется. Что потом будет плохое.
Света посмотрела на неё долго.
- Нин, может, просто не у всех прячется?
Нина подумала над этим долго. Несколько дней.
Потом написала Александру первая: "Вы не хотите как-нибудь в субботу заехать? Я начала новую большую работу, хотела показать."
Он приехал в субботу. Посмотрел картину. Сказал, что хорошо. Потом они опять пошли в кофейню, и там он спросил:
- Нина, вы не хотели бы съездить на выходных куда-нибудь? Тут есть одно место, старый монастырь в часе езды. Очень красиво зимой, говорят.
Она сказала: хочу.
***
О том, что происходило в квартире на улице Кирова, где жил Игорь с матерью, Нина знала урывками. Иногда звонила соседка Зинаида Степановна, пожилая женщина с четвёртого этажа, с которой Нина когда-то часто разговаривала на лестнице.
- Нин, ты как? - говорила Зинаида Степановна. - Слушай, а у них там не жизнь, а кошмар. Слышно через стену, как они ругаются. Таисия Матвеевна твоего Игоря каждый день пилит, что он тебя не удержал. А он ей что-то отвечает. Вчера так орали, что я уже хотела участкового вызывать.
Нина слушала и думала о том, что это, наверное, странно: слышать это и не чувствовать ничего, кроме какой-то далёкой, отстранённой печали. Не злорадства. Не торжества. Просто: вот как оно бывает.
Без неё им было плохо не потому что они скучали по Нине. Им было плохо потому что некому стало принимать удары. Они всю жизнь стреляли в одну сторону, а теперь та сторона ушла, и они попадали друг в друга.
В феврале Зинаида Степановна сообщила, что Таисию Матвеевну увезли на скорой. Давление, сердце. Игорь сидел в больнице один, мрачный как туча.
Нина поставила чайник и думала: надо бы позвонить. Всё-таки двадцать восемь лет. Всё-таки человек, пусть и такой.
Потом подумала ещё и решила: не надо. Не надо делать то, что "надо". Она всю жизнь делала то, что "надо". Пусть теперь сам.
***
Март принёс оттепель и запах талого снега. Нина шла через рынок в субботу, с холщовой сумкой, выбирала что-то на завтрак. Остановилась у лотка с ранними тепличными овощами, брала помидоры, думала о том, что хочет написать весенний рынок, вот этот: цвета, шум, люди.
И тут увидела Игоря.
Он шёл по рынку с пакетом, смотрел в телефон, не видел её. Постарел, показалось ей. Или просто раньше она не смотрела на него так, со стороны. Плечи опущены. Куртка мятая. Лицо серое.
Она стояла и ждала, что почувствует. Страх? Злость? Желание уйти быстрее, чтобы не заметил?
Не чувствовала ничего из этого.
Игорь поднял голову, увидел её. Остановился.
Они смотрели друг на друга через три прилавка.
- Нина, - сказал он.
Голос был как всегда, тихий. Но в нём было что-то незнакомое. Растерянность, что ли.
- Игорь, - ответила она.
Он подошёл ближе. Продавщица на соседнем лотке сделала вид, что очень занята своими яблоками.
- Как ты? - спросил он.
- Хорошо.
- Похудела.
- Может быть.
- Мать в больнице. Сердце.
- Я слышала. Прости.
Он помолчал. Переложил пакет из руки в руку.
- Ты правда не вернёшься?
Нина посмотрела на него. Спокойно. Без ненависти и без жалости. Просто посмотрела.
- Нет, Игорь. Не вернусь.
- Нам же жить надо как-то...
- Тебе надо. Я уже живу.
Он не нашёлся что ответить. Она взяла свои помидоры, расплатилась и пошла дальше.
Сердце билось ровно. Вот в чём была её победа, в этом ровном сердцебиении. Не в том, что ушла. Не в том, что не вернулась. А в том, что стояла перед ним и не боялась. Не сжималась. Не говорила себе: "надо быть вежливее", "не стоит грубить", "может, он прав, может, я слишком". Просто разговаривала с чужим человеком. Почти чужим.
Она выбрала ещё зелени у следующего лотка, купила свежий хлеб и пошла домой. Дома в смысле в мастерскую: она уже давно так и говорила, "дома", когда имела в виду мастерскую.
***
Подала на развод в апреле. Сделала всё сама, без адвоката, пришла в нужное место, заполнила бумаги. Игорь не возражал. Они встретились один раз у нотариуса, подписали что надо, разошлись.
Квартиры у неё не было. Игорь остался в своей. Раздел имущества она не стала затевать, слишком долго, слишком тяжело. Света говорила, что зря, что можно было отсудить долю. Нина качала головой.
- Мне не нужна та квартира, Свет. Мне нужно жить дальше.
- Деньги бы не помешали.
- Деньги будут, - говорила Нина. - Другие деньги. Свои.
К лету они с Александром уже виделись каждую неделю. Иногда она ездила к нему в город, иногда он приезжал сюда. У него был небольшой дом в тихом районе, с садом, где росли смородина и старая яблоня. Нина первый раз приехала туда в мае и долго стояла в саду, смотрела на яблоню в цвету.
- Красиво, - сказала она.
- Жена посадила, - сказал он просто. Не с болью, спокойно. - Восемь лет, как её нет. А яблоня цветёт.
Они стояли рядом и смотрели на дерево.
- Александр Иванович, - сказала Нина, - а вы не боитесь? Снова...
- Близко с человеком быть?
- Ну... да.
Он помолчал.
- Боюсь, - сказал он честно. - Но вы мне нравитесь. И я думаю, что страх это не причина не жить.
Она засмеялась. Неожиданно для себя.
- Мудро.
- Я просто привык гвозди забивать прямо, без лишних движений.
***
Осенью, когда прошёл ровно год с того октябрьского дня, когда Нина взяла пакет с вещами и вышла из квартиры на улице Кирова, они с Александром сидели у него на кухне поздно вечером. Он чинил что-то с кухонным ящиком, который плохо закрывался, она сидела рядом с чашкой кофе и делала наброски в блокноте.
Было тепло. Тихо. Пахло деревом и кофе.
- Нин, - сказал Александр, не отрываясь от ящика, - ты переедешь?
Она подняла глаза.
- Куда?
- Сюда. Ко мне.
Она помолчала. Он тоже молчал, что-то подкручивал отвёрткой.
- У меня мастерская там, - сказала она.
- Я знаю. Тут тоже есть комната, большое окно на восток. Утром солнце. Говорил тебе?
- Говорил.
- Ну?
Нина смотрела в блокнот. На странице был набросок: кухня, мужчина с отвёрткой, женщина с чашкой. Окно. За окном сад.
- Мне надо подумать, - сказала она.
- Думай.
- Ты не будешь торопить?
- Нет.
- Почему?
Он отложил отвёртку, проверил ящик. Ящик закрылся нормально.
- Потому что у меня времени достаточно, - сказал он. - И торопить взрослого человека глупо.
Нина снова посмотрела на набросок в блокноте.
- Хорошо, - сказала она.
- Хорошо ты подумаешь или хорошо переедешь?
- Хорошо перееду.
Он кивнул. Сел рядом, взял свой чай. Они сидели в тишине, и тишина была хорошая.
***
Прошло ещё полгода.
Нина жила у Александра, но мастерскую на Речной улице оставила. Приходила туда три раза в неделю, работала. Комната с восточным окном в доме Александра стала её вторым местом: там она делала наброски по утрам, пока он уходил на работу.
Её работы теперь покупали чуть чаще. Не сказать, что она стала знаменитым художником, нет. Просто появились свои люди, которые приходили именно к ней, заказывали именно её работы. Это было негромко и негромадно, но это было её.
Про Игоря она слышала иногда: Зинаида Степановна изредка звонила. Таисия Матвеевна после больницы ходила плохо, почти не выходила из комнаты. Игорь нанял приходящую помощницу. Ходил на работу, вечером возвращался домой. Жил как жил.
Нина слушала эти истории и думала о том, что когда-то этот человек занимал всё её небо. Его настроение было её погодой. Его слова были её правилами. Женская судьба, которая выглядела со стороны как "хорошая семья", внутри была маленькой тюрьмой без замка, потому что хуже всего та клетка, дверь которой ты сама держишь закрытой изнутри.
Теперь небо было другое.
Как-то в декабре, во вторник, Нина пришла в мастерскую рано, ещё до света. Включила свет, поставила чайник. За окном шёл снег, мягкий, неторопливый.
Зазвонил телефон. Света.
- Нин, привет. Ты как?
- Хорошо. Работаю.
- Слушай, у меня есть одна новость. Не знаю, как ты отнесёшься.
- Говори.
- Мне тут одна знакомая сказала... галерея в центре ищет художников для весенней выставки. Небольшая галерея, но настоящая. Она видела твои работы в интернете и хочет поговорить. Вот её телефон.
Нина взяла ручку, записала.
- Свет, - сказала она, - они, наверное, хотят что-то серьёзное. У меня же нет никакого имени, никаких регалий.
- Нин, ты пять лет не рисовала. Потом начала. Сейчас у тебя полторы сотни работ. Это разве не серьёзно?
- Ну...
- Позвони. Просто позвони и поговори.
- Ладно.
Она положила трубку. Посмотрела на номер, который записала. Потом посмотрела в окно: снег всё шёл, большими медленными хлопьями, и двор был уже белым, чистым, как новый лист.
Она налила себе чай, взяла кисть и начала работать. Позвонит. Позже. Сначала вот этот снег надо успеть поймать, пока он такой.
***
Вечером Александр приехал за ней в мастерскую. Постучал, вошёл, увидел её над холстом.
- Готова?
- Ещё пять минут.
Он сел на табурет у стены, не торопил. Смотрел, как она работает. Она иногда замечала его взгляд: внимательный, спокойный. Так смотрят на что-то, что тебе дорого.
Через пять минут она сложила кисти, закрыла краски.
- Всё, - сказала она.
- Хорошо получилось, - кивнул он на холст.
- Не знаю. Снег трудно писать. Он вроде белый, а на самом деле голубой, серый, розовый, всё что угодно, только не белый.
- Интересно, - сказал он серьёзно. - Никогда бы не подумал.
- Вот. А кажется, что просто белый. Смотришь и не видишь.
Они вышли из мастерской. На улице было холодно и тихо, снег перестал, и воздух был чистым, таким, что хотелось дышать глубоко.
- Александр, - сказала Нина, когда они шли по тёмной улице, - мне позвонили насчёт выставки. Галерея в центре.
- И что?
- Я думаю: идти или нет.
- А ты хочешь?
Она помолчала.
- Хочу, - сказала она. - Но страшно.
- Что страшно?
- Что скажут "не то" или "не так". Что я не настоящий художник. Что это всё несерьёзно.
Александр шёл рядом, руки в карманах, смотрел вперёд.
- Нин, - сказал он. - Ты знаешь, что страшного нет ничего?
- В смысле?
- В смысле что уже самое страшное позади. Ты жила в месте, где тебе говорили, что ты ничто. Каждый день. Двадцать восемь лет. И ушла оттуда с одним пакетом. Вот это было страшно. А галерея: ну скажут нет, ну и что.
Она остановилась.
- Вот как ты умеешь, - сказала она. - Гвоздь прямо.
- Стараюсь.
Она засмеялась. Он тоже улыбнулся, чуть-чуть, боковым светом фонаря было видно.
- Пойдём, холодно, - сказал он.
Они пошли дальше. Снег скрипел под ногами. Фонари отражались в лужах, покрытых тонким льдом. Впереди светились окна дома.
- Александр Иванович, - сказала Нина.
- Ну?
- Спасибо.
- За что?
- За то, что никогда не говоришь мне "надо" и "должна".
Он помолчал немного.
- Взрослый человек сам знает, что надо, - сказал он. - Мне только напомнить иногда можно. Не больше.
Они подошли к дому. Он открыл дверь, пропустил её вперёд. В сенях пахло деревом и чуть-чуть яблоками: он хранил их в подвале с осени.
Нина зашла в дом. Разулась. Прошла на кухню, включила свет.
Всё было привычным: деревянный стол, два стула, окно в сад. На подоконнике стоял её блокнот с набросками, который она оставила утром.
Она открыла блокнот и посмотрела на вчерашний набросок: кухня, мужчина с отвёрткой, женщина с чашкой. Окно. За окном сад.
Сейчас надо было дорисовать снег.
Она взяла карандаш.