Двор не изменился.
Те же тополя — только выросли, кроны
смыкаются над головой. Те же скамейки — правда, новые, железные, а были
деревянные. И гаражи на месте. Ряд бетонных коробок вдоль забора.
Мы стояли втроём. Я, Женька и Серёга.
Из пятерых — трое.
– Сорок лет, — сказал Женька. — Офигеть.
Он
почти не изменился. Та же улыбка — широкая, открытая. Зуб, правда,
давно вставил. А в двенадцать лет щербатый ходил — выбил на качелях.
– Сорок, — повторил Серёга.
Он прилетел из Торонто. Специально. Двадцать часов в самолётах. Ради этого двора. Ради нас.
Я молчал. Смотрел на крышу гаража. Того самого — третьего слева. Там, наверху, всё и было.
Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Нам по двенадцать. Лето. Жара. И клятва.
Навсегда.
В тот день мы забрались на крышу после обеда.
Пятеро.
Я, Женька, Димка, Костя и Серёга. Дворовая банда. Не в смысле хулиганы —
просто так себя называли. Банда с улицы Строителей.
Идея была
Димкина. Он вообще всё придумывал. Самый смелый из нас. Шрам на брови —
упал с этого же гаража годом раньше. И ничего, залез снова.
– Пацаны, — сказал он. — Давайте поклянёмся.
– В чём? — спросил Костя. Он всегда был осторожный.
– Что будем дружить. Всегда. Что бы ни случилось.
Серёга сидел на краю крыши, болтал ногами. В руках — блокнот. Он всегда рисовал. Руки вечно в краске.
– Навсегда — это сколько? — спросил он.
– До конца, — ответил Димка. — До смерти. И после.
Я помню, как это звучало. Серьёзно. По-взрослому. Нам было двенадцать, и мы верили, что так можно — пообещать навсегда.
Димка достал перочинный нож. Тот самый, с деревянной ручкой. Отцовский.
– Кровью, — сказал. — Как в кино.
Костя побледнел. Но смолчал.
Димка резанул себе ладонь. Неглубоко, но кровь выступила.
– Давайте.
Мы все порезались. По очереди. Больно было — но терпели. Потом сложили ладони вместе. Пять рук, пять порезов, кровь смешалась.
– Клянусь, — сказал Димка.
– Клянусь, — повторили мы.
– Дружить навсегда.
– Дружить навсегда.
– Что бы ни случилось.
– Что бы ни случилось.
Серёга
потом нарисовал. Пятеро на крыше, руки вместе. Карандашом, на листке из
блокнота. Я тот рисунок хранил двадцать лет. Потом потерял при
переезде.
А клятву — не потерял.
Думал, что не потеряю.
Первые годы всё было просто.
Школа,
двор, лето. Мы виделись каждый день. Вместе на рыбалку. Вместе в
футбол. Вместе прятались от Кольки-хулигана с соседней улицы.
Потом
— старшие классы. Уже не каждый день. У Женьки — секция бокса. У Серёги
— художка. У меня — репетиторы, мать хотела в институт.
Но по выходным — двор. Скамейка. Гаражи. Мы.
В
восемьдесят девятом Костя признался, что влюбился. В Ленку из
параллельного. Мы его подкалывали неделю. Потом помогли написать
записку. Ленка ответила — согласна гулять.
Костя светился.
– Пацаны, — сказал. — Вы лучшие.
В девяносто первом всё посыпалось. Не у нас — в стране. Родители потеряли работу. Магазины пустые. Очереди за хлебом.
Димкин отец запил. Димка приходил во двор с синяками. Молчал. Мы не спрашивали — и так понятно.
Однажды он сказал:
– Свалю отсюда. Как только смогу — свалю.
– Куда?
– Куда угодно. Лишь бы отсюда.
В девяносто третьем он ушёл в армию. Сам, добровольно. В восемнадцать лет.
Мы провожали на вокзале. Стояли на перроне, не знали, что говорить.
– Димон, — Женька хлопнул его по плечу. — Ты это. Возвращайся.
– Вернусь, — Димка улыбнулся. — Куда я денусь.
Он вернулся. Через два года. Другой. Молчаливый. Глаза — пустые.
Мы не расспрашивали. Чечня — это слово тогда произносили шёпотом.
В девяносто пятом Серёга уехал. Сначала в Питер, в художественную академию. Потом — грант, стажировка, Европа. Потом — Канада.
– Временно, — говорил он. — На пару лет.
Пара лет растянулась на двадцать.
Он писал. Сначала часто — письма, потом имейлы, потом сообщения. Раз в месяц. Раз в полгода. Раз в год.
Мы не обижались. Понимали — жизнь.
В девяносто восьмом Женька поступил в медицинский. Уехал в Москву. Тоже обещал — временно. Но там женился. Дети пошли. Работа.
Приезжал раз в год, на Новый год. Потом — раз в два года. Потом — когда получится.
Остались я, Димка и Костя.
Трое из пятерых.
Двор тот же. Скамейки те же. Только нас меньше.
В две тысячи втором Димка погиб.
Авария. Грузовик, гололёд, встречка.
Ему было двадцать восемь.
Я узнал от его матери. Она позвонила вечером. Голос ровный, мёртвый.
– Саша. Дима умер.
Я стоял с трубкой в руке. Не мог говорить.
Женька прилетел на похороны. Серёга — не смог, был в Японии на выставке, визы, билеты, не успевал.
Костя пришёл. Стоял у гроба, смотрел.
Мы не плакали. Не при людях.
Потом, вечером, сидели во дворе. Втроём. Я, Женька, Костя.
Молчали.
Женька достал фляжку. Разлили по пластиковым стаканчикам.
– За Димона.
– За Димона.
Выпили.
– Он всегда говорил — навсегда, — сказал Костя. — Вот тебе и навсегда.
Женька покачал головой.
– Он не виноват.
– Я знаю.
Костя встал. Пошёл к подъезду.
– Кость, — позвал я.
Он не обернулся.
Это был последний раз, когда я видел его.
Костя не пропал сразу. Сначала — перестал отвечать на звонки. Потом — сменил номер. Потом — переехал.
Я пытался найти. Общие знакомые пожимали плечами. Никто не знал, куда он делся.
В две тысячи десятом его мать сказала:
– Он в Новосибирске. Кажется. Точно не знаю. Он и мне не звонит.
Я написал письмо на старый адрес. Без ответа.
Ещё одно. Тоже без ответа.
Потом перестал.
Женька говорил — не вини себя. Люди уходят. Не всегда из-за нас.
Я и не винил. Просто не понимал.
Мы же клялись. Кровью. На крыше. Навсегда.
Или это работает только в двенадцать лет?
Серёга вернулся в две тысячи двадцать шестом.
Не насовсем — на месяц. Выставка в Москве, потом — сюда. В родной город. Во двор.
– Сорок лет, — написал он. — Давайте соберёмся. Кто сможет.
Смогли трое. Я, Женька, Серёга.
Костя не ответил. Я даже не знал, жив ли он.
Мы стояли во дворе. Три мужика за пятьдесят. Седые, с морщинами, с животами.
– Пацаны, — сказал Серёга. — Мы старые.
– Говори за себя, — Женька похлопал себя по пузу. — Это не старость. Это солидность.
Мы рассмеялись. Как в детстве.
Потом Серёга достал из сумки свёрток. Развернул.
Рисунок. Тот самый. Пятеро на крыше, руки вместе.
– Нашёл в старых вещах, — сказал он. — У матери на антресолях. Сорок лет лежал.
Я смотрел на рисунок. Пять мальчишек. Пять друзей. Навсегда.
– Из пятерых — трое, — сказал я.
– Димка не считается, — ответил Женька. — Он не ушёл. Его забрали.
– А Костя?
Женька пожал плечами.
– Костя... Я не знаю. Может, у него свои причины.
Серёга молчал. Потом сказал:
– Я тоже уехал. На двадцать лет. Почти не писал. Вы же не обижаетесь?
– Нет, — сказал я. — Ты вернулся.
– А если бы не вернулся?
Я помолчал.
– Всё равно нет. Клятва — не про расстояние. И не про письма.
– А про что?
Я посмотрел на крышу гаража. Третий слева. Там, где всё было.
– Про то, что помнишь. Что не забываешь. Что если позовут — придёшь.
Женька кивнул.
–
Я прилетел из Москвы. Серый — из Канады. Димка бы тоже пришёл, если бы
мог. Костя... — он помолчал. — Может, и Костя когда-нибудь.
– Сорок лет прошло, — сказал Серёга.
– И ещё сорок пройдёт, — ответил Женька. — Если доживём.
Мы снова рассмеялись. Но уже тише.
Вечером сидели на скамейке. Той самой. Ну, не той — новой. Но на том же месте.
Женька принёс пиво. Серёга — закуску из магазина. Я — ничего, просто пришёл.
Сидели,
смотрели на двор. Дети играли у качелей. Новое поколение. Они тоже,
наверное, дружат. Клянутся друг другу — навсегда. Не знают ещё, что
навсегда — это сложно.
– Помнишь, как Димка спросил? — сказал Серёга. — Навсегда — это сколько?
– Помню.
– Теперь знаем?
Я отхлебнул пива. Подумал.
– Навсегда — это пока помнишь. Пока жив хоть один из нас — клятва жива.
Женька поднял бутылку.
– За Димку.
– За Димку.
Выпили.
– За Костю, — сказал Серёга. — Где бы он ни был.
– За Костю.
Выпили.
Я достал из кармана нож. Перочинный, с деревянной ручкой. Димкин — отдал мне перед армией. Сказал: сохрани.
Сорок лет храню.
– Офигеть, — Женька взял нож, повертел в руках. — Тот самый?
– Тот самый.
Серёга посмотрел на свою ладонь. Шрама давно не видно — зажило, конечно. Но если приглядеться — тонкая белая полоска.
– Мы были идиоты, — сказал он.
– Были, — согласился Женька.
– Но клятву сдержали?
Я помолчал.
– Частично. Трое из пятерых. Димка — не по своей воле. Костя — не знаю. Может, ему плохо. Может, он не может. Может — не хочет.
– Это не провал? — спросил Серёга.
– Нет, — ответил Женька. — Это жизнь. Жизнь не бывает пять из пятерых. Жизнь — это три из пятерых и надежда на четвёртого.
Мы сидели молча. Солнце садилось. Двор погружался в сумерки.
– В следующем году — снова? — спросил Серёга.
– Снова, — сказал я.
– Обещаешь?
– Клянусь.
Он улыбнулся.
– Кровью?
– Хватит ладоней. Мы уже не дети.
Женька рассмеялся.
– Не дети. Но всё ещё пацаны с улицы Строителей.
Мы встали. Обнялись. Крепко, как обнимаются те, кто не знает, увидятся ли снова.
Серёга оставил рисунок мне. Сказал — храни. Ты умеешь.
Я храню.
Пятеро мальчишек на крыше. Руки вместе. Клятва навсегда.
Из пятерых — трое.
Димка смотрит с неба. Костя — где-то, может, тоже смотрит. Может, когда-нибудь вернётся.
А мы — здесь. Постаревшие, помятые жизнью. Но живые.
И помним.
Навсегда — это пока помнишь.
Мы помним.
Эта история — про всех нас, кто когда-то клялся дружить вечно и потом
узнал, что жизнь вносит свои правки. Напишите: остались ли у вас друзья
детства? Сдержали ли вы свои клятвы?