Телефон зазвонил в половине восьмого утра, когда Елена стояла у плиты и смотрела, как закипает вода в ковшике. Плита была старая, газовая, с чугунными решётками, покрытыми слоем чужого жира, который она никак не могла отмыть до конца. Каждое утро этот жир напоминал ей о том, что квартира не её, что здесь жили другие люди со своими привычками, своими борщами и своими жизнями.
Она посмотрела на экран. Катя.
Елена взяла трубку.
- Ты опять не ответила на его сообщение, - сказала дочь вместо приветствия.
- Доброе утро, Катюша.
- Мам, я серьёзно. Он мне написал вчера вечером. Говорит, ты игнорируешь.
Вода закипела. Елена выключила конфорку и бросила в ковшик пакетик чая. Дешёвый, грузинский, в бумажных пакетиках по сорок штук. Раньше она пила только листовой, цейлонский, который Вадим заказывал в одной лавке на Арбате.
- Пусть говорит, - сказала Елена.
- Мам, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты живёшь в какой-то дыре в Сокольниках, у тебя там, наверное, тараканы, ты одна, тебе скоро шестьдесят...
- Мне пятьдесят восемь.
- Это почти шестьдесят! И ты ушла от нормального человека, от квартиры в центре, от нормальной жизни. Ради чего?
Елена посмотрела в окно. За стеклом было серое ноябрьское небо, тополь без листьев, кусок соседней пятиэтажки с жёлтой облупившейся штукатуркой. Где-то внизу проехал трамвай. Рельсы здесь старые, трамвай громыхал так, что первые две ночи она не могла спать.
Потом привыкла.
- Катя, я на работу опаздываю.
- Ты никогда не хочешь говорить об этом нормально!
- Я хочу. Но не сейчас и не в таком формате. Ты можешь приехать в субботу? Я сварю суп.
- В эту твою нору я не поеду.
Нора. Значит, уже и до Кати это слово добралось. Наверное, от Тамары.
- Хорошо, - сказала Елена спокойно. - Тогда поговорим позже.
- Мам...
- Катя, я тебя люблю. Пока.
Она положила телефон на стол. Взяла ковшик, перелила чай в граненый стакан, который нашла в кухонном шкафу вместе с чужими кастрюлями. Стакан был настоящий советский, тяжёлый, с характерными гранями. Такие стаканы она не видела, наверное, лет тридцать. Сделала глоток. Чай был горячий, немного терпкий, с каким-то бумажным привкусом от пакетика.
Она выпила его стоя, глядя в окно на тополь.
Потом оделась и вышла на улицу.
***
Подъезд пах сыростью и кошками. Где-то на третьем этаже жил кот, которого она ни разу не видела, но регулярно слышала по ночам. Лифта не было. Четыре пролёта вниз, мимо почтовых ящиков с оторванными дверцами, мимо чьих-то санок, которые стояли в углу, наверное, с прошлой зимы.
На улице было градусов пять, не больше. Елена застегнула пальто и пошла к метро. Сокольники она ещё не успела изучить как следует: полгода здесь, а всё равно иногда путается в переулках. Преображенка, Богородское, Ширяево поле. Улицы здесь были другие, чем в центре. Тише, шире, с деревьями. Люди шли быстро, не глядя друг на друга, как везде в Москве, но здесь почему-то не было той центровой торопливости, которая раздражала её всегда.
Она купила в продуктовом у дома кефир и полбуханки хлеба. Кассирша, молодая девушка с зелёными тенями на веках, не подняла глаз. Елена отсчитала сдачу, сложила покупки в сумку и вышла.
В метро было тепло и шумно. Она ехала стоя, держась за поручень, и думала о проекте. Вчера они с Дмитрием закончили первый блок обмерных чертежей, и сегодня надо было разбираться с подвальным перекрытием, которое, судя по всему, держалось на честном слове и на каком-то строительном чуде девятнадцатого века.
Усадьба находилась в Лефортово. Небольшая, конец восемнадцатого века, главный дом плюс два флигеля и что-то вроде каретного сарая, который потом перестраивали несколько раз и доперестраивали до состояния, в котором сложно было понять, что там было изначально. Хозяева менялись, советская власть приспособила под какой-то склад, потом забросила. Лет двадцать здание стояло пустым. Теперь нашлись деньги, нашлись люди, которые хотели сделать из этого культурный центр, и нашлась проектная группа. Елена была главным архитектором-реставратором. Дмитрий, её коллега, занимался конструктивной частью.
Работа была настоящая. Не та, которой она занималась последние несколько лет при Вадиме, когда бралась за мелкие заказы на перепланировки квартир просто чтобы не сидеть без дела, а настоящая, большая, с историей внутри.
***
Дмитрий уже был на объекте, когда она приехала. Стоял посреди большого зала первого этажа в своей неизменной серой куртке, с рулеткой в руке, и смотрел в потолок.
- Доброе утро, - сказала Елена, входя.
- Смотри, - сказал он вместо ответа и показал на угол, где штукатурка отошла большим куском, обнажив кирпичную кладку. - Я, кажется, понял, почему здесь потолок просел. Там, наверху, балка треснула по всей длине. Это не реставрация, это почти замена.
- Треснула или разошлась по годичным кольцам?
- Пошли, покажу.
Они поднялись на второй этаж по лестнице, которую уже частично укрепили, но которая всё равно поскрипывала с каждым шагом. Елена держалась за перила и чувствовала запах старых досок, сухой и немного сладковатый, с примесью пыли и ещё чего-то, что она не умела назвать словами. Запах времени, наверное. Запах чужих жизней, которые здесь прошли и растворились в этих стенах.
Она любила этот запах. Всегда любила.
Дмитрий показал балку. Она присела на корточки, достала фонарик, посветила вдоль трещины.
- Это не разошлась по кольцам, - сказала она. - Видишь, как идёт? Это механическое повреждение. Здесь что-то тяжёлое стояло.
- Согласен. Станок, может.
- Или несколько станков. Это же был склад.
Дмитрий присел рядом с ней. Они оба смотрели на балку. За окном, в котором не осталось стёкол, шелестел ветер.
- Значит, меняем, - сказал он.
- Меняем. Но по той же технологии. Я вчера смотрела документы в архиве, там есть спецификация на лес. Думаю, это была сосна местная, но хорошей выдержки.
- Сейчас такую найти...
- Найдём. Есть один поставщик в Тверской области, я с ними работала на Бауманской реставрации. Позвоню.
Дмитрий кивнул. Встал, отряхнул колени. Он был высокий, немного сутулился, с манерой слушать, опустив голову чуть вниз, что делало его похожим на человека, который всегда думает о чём-то своём. Но это было обманчивое впечатление. Он слушал внимательно, реагировал точно и никогда не перебивал. За четыре месяца работы вместе Елена привыкла к этому и ценила.
- Чаю хочешь? - спросил он. - Я термос взял.
- Хочу.
Они вышли в коридор, где у Дмитрия стояла сумка. Он достал термос, два пластиковых стакана. Налил.
- Ты сегодня какая-то... - он не договорил, но посмотрел на неё.
- Какая?
- Не знаю. Собранная очень.
Елена усмехнулась.
- Это значит с утра звонила либо дочь, либо сестра.
Он не стал задавать лишних вопросов. Просто подал ей стакан.
Она взяла. Чай был нормальный, не из пакетика.
***
С Тамарой они виделись в воскресенье. Сестра приехала сама, без предупреждения, позвонила снизу: «Открывай, я с пирогом». Елена открыла.
Тамара была на три года старше, жила на Алексеевской с мужем Геннадием, работала бухгалтером в строительной фирме, и её взгляды на жизнь отличались той особенной устойчивостью, которую не поколебать никакими аргументами. Она вошла в квартиру, огляделась, и на её лице появилось выражение, которое Елена знала с детства: смесь жалости и торжества.
- Господи, - сказала Тамара. - Это ванная или чулан?
- Ванная.
- Тут плитка треснутая.
- Тамара, ты пирог принесла.
- Принесла. - Сестра прошла на кухню, поставила пирог на стол, огляделась ещё раз. - Лен, ну ты объясни мне. Вот объясни. Там квартира в центре, три комнаты, паркет, потолки, человек состоятельный. Тебя что, бил?
- Нет.
- Изменял?
- Не знаю. Может, и изменял, мне было уже не важно.
- Тогда что? Что ты ушла? Ты дура на старости лет, ты понимаешь это?
Елена достала тарелки.
- Тамара, давай без этого.
- Без чего, Лен? Я сестра твоя! Мне говорить об этом или нет? Катька звонит, плачет. Он звонит, спрашивает, не знаю ли я, что с тобой. Хороший мужик, между прочим.
- Он хороший мужик, - согласилась Елена. - Для кого-то другого. Режь пирог.
- Вот ты всегда так. «Режь пирог». Разговаривать не хочешь.
- Я разговариваю. Я тебе всё объяснила. Несколько раз.
- Ничего ты не объяснила! «Мне было плохо». Всем плохо. Думаешь, мне с Генкой всегда хорошо? Но я ж не убегаю на старости лет в коммуналку.
- Это не коммуналка, я здесь одна.
- Одна! - Тамара всплеснула руками. - Тебе пятьдесят восемь, ты одна в этой дыре, работаешь за копейки, и ты говоришь, что всё хорошо?
Елена посмотрела на сестру. Тамара сидела напротив, большая, тёплая, в своём вечном бежевом свитере, и на лице у неё было написано искреннее непонимание. Она правда не понимала. И злиться на неё за это было невозможно.
- Тома, - сказала Елена тихо. - Ты без меня пропадёшь, дурочка, сказала Тамара.
Елена покачала головой: Пропаду, но своей смертью.
Тамара уставилась на неё.
- Ты что несёшь?
- Ничего. Это я так. - Елена взяла нож и начала резать пирог. - Пирог с чем?
- С капустой. - Тамара ещё смотрела на неё с подозрением. - Лен, ты ладно там вообще? Психолог хоть ходишь?
- Хожу.
- И что говорит?
- Говорит, что я принимаю верные решения.
- Ну да, они все так говорят, им платят за это.
Они пили чай с капустным пирогом. Тамара рассказывала про Геннадия, про его спину, которая опять прихватила, про соседей, которые завели собаку и она лает. Елена слушала. За окном начинало темнеть, небо над тополем стало фиолетовым.
Перед уходом Тамара остановилась в дверях.
- Ты б ему хоть написала, - сказала она. - Человек переживает.
- Хорошо, - сказала Елена.
Она знала, что не напишет.
***
С Вадимом они прожили вместе восемь лет. Не в браке, он был принципиально против штампа в паспорте, что само по себе говорило о многом, только она поняла это слишком поздно.
Первые два года были другими. Или ей так казалось. Он был внимателен, возил её в рестораны, в театры, они ездили в Италию и в Прагу. Он говорил, что она умная, что у неё хороший вкус. Потом что-то начало меняться, постепенно, едва заметно, как трещина в старой штукатурке.
Началось с мелочей. Однажды она надела на его корпоратив зелёное платье, которое считала своим лучшим. Он посмотрел на неё в прихожей и сказал: «Ты уверена?» Больше ничего. Просто «ты уверена». Она переоделась. Надела чёрное.
Потом были комментарии о её готовке. О том, как она разговаривает с его друзьями. О том, что она слишком много времени тратит на работу для такого маленького результата. Это последнее он говорил с такой мягкой, рассудительной интонацией, как будто делал ей одолжение, указывая на очевидное.
- Лена, ну ты ж понимаешь, что реставрация это не то направление, где можно чего-то добиться. Это тупик для людей без амбиций.
- У меня есть амбиции.
- Ну что ты. - Он улыбался. - Ты хороший специалист. Просто средний. Это не плохо. Не всем надо быть выдающимися.
Она тогда не нашла, что ответить. Промолчала. Пошла в другую комнату и просидела там час, глядя в стену, пытаясь понять, почему ей так плохо от слов человека, который говорит о ней с такой, казалось бы, добротой.
Он никогда не кричал. Никогда не бил. Он делал кое-что другое: он медленно, методично убеждал её в том, что без него она ничего не стоит. Что её профессия несерьёзна, её подруги неинтересны, её вкусы провинциальны. Что она ему обязана за то, что он вообще с ней.
Она варила борщ и думала, правильно ли посолила. Она звонила подругам и думала, не слишком ли часто. Она шла на деловую встречу и думала, не выгляди ли слишком самонадеянно. Этот внутренний голос, который всё время сомневался и всё время спрашивал разрешения, звучал его голосом.
А потом был тот вечер.
Они были у его друзей, Сергея и Наташи, в хорошей квартире на Патриарших. Разговор зашёл про какой-то новый жилой комплекс, Елена что-то сказала о проектных решениях, о том, что фасад неудачный, что это типичный пример того, как девелопер экономит на архитекторе. Сказала спокойно, по делу.
Вадим посмотрел на неё через стол и улыбнулся той особенной улыбкой, которую она к тому времени уже знала хорошо.
- Лена у нас специалист, - сказал он Сергею. - Только специалисты, знаешь, они бывают практикующие и бывают теоретики. Лена у нас больше теоретик. Она давно ничего крупного не делала.
За столом на секунду стало тихо. Наташа посмотрела на Елену. Сергей взял бокал.
Елена улыбнулась.
Она доела ужин. Выпила вина. Поддерживала разговор. Вызвала такси. Когда они ехали домой, Вадим был доволен, рассказывал что-то про Сергеевы дела. Она смотрела в окно на ночную Москву и думала одну мысль, очень простую и очень ясную: я больше не могу.
Не «он плохой человек», не «я несчастна». Просто: я больше не могу. Как стена, в которую упёрлась и поняла, что дальше нет прохода.
Она ушла через три месяца. Искала квартиру, нашла эту, в Сокольниках. Перевезла вещи на двух машинах. Вадим в тот день был в командировке. Она оставила на кухонном столе ключи и записку, в которой написала только одно слово: «Прости».
Потом думала, зачем написала это слово. Не знала зачем. Просто написала.
***
Ноябрь в Сокольниках был особенный. Парк рядом, и по вечерам, когда она возвращалась с работы, она иногда шла через него, не по прямой к дому, а в обход, мимо старых деревьев. Листья уже все облетели, дорожки были мокрые, под ногами чавкало, но в парке было тихо, и этот тихий воздух с запахом прелой листвы и мокрой коры она вдыхала с таким чувством, будто пьёт что-то нужное.
Дома было холодно. Отопление в старом фонде давали с перебоями, а батареи в её квартире были чугунные, советские, они или жарили так, что невозможно дышать, или стояли холодные. Кран на кухне капал. Она несколько раз звонила хозяину, он обещал прислать сантехника. Сантехник всё не приходил.
Елена купила в строительном супермаркете резиновую прокладку и сменила её сама. Это заняло сорок минут, два сломанных ногтя и одно слово, которое она произнесла вслух, когда гаечный ключ соскочил и она ударилась локтем о трубу. Потом встала, вытерла руки и открыла кран. Вода шла ровно, без капель.
Она почувствовала что-то похожее на гордость. Смешное чувство. Но настоящее.
По вечерам она работала за кухонным столом. Раскладывала чертежи, включала настольную лампу, которую привезла с собой, ту самую, старую, с зелёным стеклянным абажуром, которую купила ещё в девяностые на блошином рынке. Вадим терпеть не мог эту лампу, говорил, что она портит интерьер. В центре она стояла в кладовке. Здесь стояла на столе.
Работа с усадьбой разворачивалась медленно, как всегда бывает с большими объектами. Сначала обмеры, потом архивные исследования, потом анализ повреждений, потом концепция. Елена любила этот процесс за его неторопливость и за то, что в нём нельзя было схитрить. Здание либо держалось, либо нет. Кирпич либо живой, либо мёртвый. История либо есть, либо её придумали.
Она нашла в московском архиве несколько документов про усадьбу. Оказалось, что в девятнадцатом веке дом принадлежал семье купца Березина, потом перешёл к его дочери, которая устроила там что-то вроде домашней школы. Потом революция, потом склад. Дочь Березина звали Надежда. На одной из фотографий, которые Елена нашла в архивном деле, была женщина лет пятидесяти с прямой спиной и таким выражением лица, как будто она смотрит в объектив и знает что-то, чего фотограф не знает.
Елена долго смотрела на эту фотографию.
Потом отложила и вернулась к чертежам.
***
Дмитрий как-то спросил, как она дошла до реставрации.
Они сидели в его машине, прогревали двигатель перед тем, как ехать в архив. За стеклом был снег, первый в этом году, мелкий и неуверенный.
- Я в девяностые занималась новым строительством, - сказала Елена. - Проектировала жилые дома, офисные центры. Платили хорошо, работы было много. А потом один раз попала случайно на реставрацию маленькой церкви в Подмосковье. Просто поехала с приятельницей посмотреть. И всё.
- Что «всё»?
- Поняла, что хочу делать это. Что это важнее.
Он помолчал.
- Это редкость, - сказал он. - Когда человек понимает, что ему важно.
- Ты тоже понял?
- Я не сразу. Долго делал то, что казалось правильным. Потом остановился.
Она посмотрела на него. Он смотрел в лобовое стекло, за которым снег уже налипал на стеклоочистители.
- И что дальше?
- Дальше вот это. - Он кивнул куда-то в сторону, в сторону невидимой отсюда усадьбы. - И меня это устраивает.
В машине было тепло. Пахло кожей сиденья и немного кофе, который он пил по утрам из маленькой кружки.
Они поехали в архив.
***
Вадим пришёл в среду.
Она не ждала его. Он позвонил в дверь в восемь вечера, когда она сидела за столом с чертежами и ела греческий йогурт прямо из стакана. Звонок был обычный, трельный, советский, у всех дверей здесь такие.
Она открыла, думая, что это хозяин или кто-то из соседей.
Вадим стоял на лестничной площадке в своём кашемировом пальто, с небольшим букетом. Хризантемы. Она не любила хризантемы. За восемь лет он так и не запомнил.
- Привет, - сказал он.
Она не сразу нашлась с ответом. Просто смотрела на него секунды три.
- Откуда ты знаешь адрес?
- Катя сказала.
Значит, Катя. Елена мысленно отметила это и убрала подальше, чтобы подумать позже.
- Что ты хочешь? - спросила она.
- Поговорить. - Он немного улыбнулся. Та самая улыбка. - Ты меня не пустишь?
Она подумала секунду. Потом отступила от двери.
Он вошёл. Огляделся. Она видела, как он смотрит на маленькую прихожую, на потрескавшиеся обои, на крючок для одежды, который немного перекосился, на её сапоги у порога.
- Ты тут живёшь, - произнёс он. Не вопрос, констатация.
- Живу.
- Лена... - Он взял её за руку. Она убрала руку. Он не обиделся, просто переложил букет в другую руку. - Послушай. Я понимаю, что тебе нужно было время. Но прошло полгода. Тебе хватило.
- Мне хватило чего?
- Хватило... побыть одной. Сделать паузу. Я не знаю, как это называется. - Он прошёл на кухню, огляделся там тоже. Посмотрел на чертежи, разложенные на столе. - Ты работаешь?
- Работаю.
- Что за проект?
- Реставрация усадьбы в Лефортово.
- Хорошо. - Он сказал это снисходительно, тем самым тоном, который она знала. - Это хорошо для тебя.
- Для меня и вообще хорошо. Усадьба восемнадцатого века.
Он поставил хризантемы на стол. Прямо на чертёж. Она убрала букет в сторону.
- Лена, - сказал он. - Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты живёшь здесь. - Жест рукой. - В этом.
- Я знаю, где живу.
- Я хочу, чтобы ты вернулась.
Она посмотрела на него. Вадим был хорош собой, это было объективно. Шестьдесят пять лет, но выглядел моложе, ухоженный, высокий. Пальто на нём сидело хорошо.
- Зачем? - спросила она.
Он немного растерялся. Этот вопрос он, кажется, не ожидал.
- Что значит «зачем»?
- Ты хочешь, чтобы я вернулась. Зачем тебе это?
- Мне... - Он запнулся. - Мне не хватает тебя.
- Чего именно?
- Лена, что это за разговор.
- Обычный разговор. Ты говоришь, что тебе меня не хватает. Я спрашиваю, чего именно. Что конкретно ты имеешь в виду.
Он смотрел на неё. На его лице появилось то выражение, которое она тоже хорошо знала: лёгкое раздражение, прикрытое терпением.
- Тебя не хватает. Как человека. Мы восемь лет вместе.
- Я помню.
- И что, всё? Вот так взяла и ушла?
- Я ушла не вот так. - Елена сложила руки на груди. Она была в своём домашнем, в старом свитере и джинсах. Совсем не такая, к какой он привык. - Я уходила восемь лет. Просто ты не видел этого.
- Не понимаю.
- Я знаю, что не понимаешь.
- Объясни.
- Я объясняла. - Голос у неё был ровный. Она сама удивлялась его ровности. Полгода назад она бы уже или плакала, или говорила бессвязно, или извинялась. - Ты помнишь тот вечер у Сергея с Наташей?
- Что за вечер?
- Ты сказал, что я теоретик. Что я давно ничего крупного не делала. При их гостях.
Он секунду думал.
- Я пошутил. Не помню точно, но, скорее всего, пошутил.
- Возможно. - Елена кивнула. - Только это была одна такая шутка из многих. Таких было очень много. И я их помню все.
- Лена, ты слишком чувствительная.
- Может быть.
- Это не было унижением.
- Хорошо, - сказала она. - Пусть не было. Мне всё равно было плохо.
- Из-за пустяка.
- Из-за восьми лет таких пустяков.
Он помолчал. Потом снова огляделся по кухне. Посмотрел на граненый стакан у плиты. На старую лампу с зелёным абажуром.
- И тебе здесь хорошо? - спросил он с тем же лёгким недоверием. - Серьёзно?
Елена подумала. Не для него, для себя подумала.
- По-разному, - ответила она честно. - Бывает трудно. Бывает одиноко. Батареи плохо греют. Но мне здесь лучше, чем там.
- Это иллюзия.
- Может, и иллюзия. Но она моя.
Он взял пальто, которое бросил на спинку стула. Посмотрел на неё ещё раз. Что-то в нём качнулось, она увидела это. Что-то похожее на настоящее, не деловое и не снисходительное.
- Лена, я же не чужой тебе человек.
- Нет, - сказала она. - Не чужой. Но и не свой больше. Вадим, иди домой.
Он стоял ещё секунду. Потом пошёл в прихожую. Оделся. Открыл дверь.
- Ты пожалеешь, - сказал он.
Не угрозой. Почти с сожалением.
- Может быть, - согласилась она.
Дверь закрылась. Елена постояла в прихожей, глядя на дерматиновую обивку двери с маленьким глазком. Потом вернулась на кухню. Убрала хризантемы в пустую банку, налила воды. Всё-таки цветы. Выбрасывать жалко.
Она вернулась к чертежам.
За окном прогромыхал трамвай. Один раз, потом ещё, потом затих.
Она поняла, что больше не слышит этот звук как помеху.
***
Защита концепции была назначена на вторую неделю декабря. Это был предварительный этап, заказчик хотел увидеть общий подход: что сохраняем, что восстанавливаем, что делаем заново и почему. Елена готовилась серьёзно. Дмитрий готовился параллельно. По вечерам они созванивались и уточняли детали, спорили иногда.
Один раз он сказал что-то про подвальное перекрытие, и она не согласилась, и они спорили минут сорок, пока оба не поняли, что правы оба, просто с разных позиций: она думала о том, как это будет выглядеть, он думал о том, как это будет держаться.
- Ты жёсткая, - сказал он после этого спора без всякого осуждения.
- В профессии.
- В профессии хорошо.
Это было всё. Он не добавил ничего сентиментального.
Она положила трубку и поймала себя на том, что улыбается.
***
За три дня до защиты позвонила Катя. Не с утра, вечером.
- Мам, - сказала она другим голосом. Не тем, каким говорила обычно в последние месяцы. - Можно я приеду?
- Приезжай.
Катя приехала с бутылкой вина и с видом человека, который что-то решил для себя, но не знает, как это сформулировать. Она была похожа на Елену в молодости, те же скулы, те же руки. Тридцать два года, работала дизайнером, жила с молодым человеком на Таганке.
Они сидели на кухне. Елена разлила вино в два обычных стакана, потому что бокалов у неё было только один, и она держала его для гостей, но Катя сказала, что из стакана тоже нормально.
- Он тебе позвонил после того, как к тебе приходил? - спросила Катя.
- Нет. Смс пишет иногда.
- Что пишет?
- Разное. Я не всегда отвечаю.
Катя покрутила стакан в руках.
- Мам, я дала ему адрес. Ты не сердишься?
- Нет.
- Я думала... Я не знаю, что я думала. Что, может, вы поговорите и...
- Мы поговорили.
- И?
- И ничего. Он ушёл.
Катя молчала. Потом сказала, глядя в стакан:
- Мам, я всё это время была на его стороне. Ты понимаешь это?
- Понимаю.
- Я говорила себе, что ты... что ты просто в каком-то своём, что тебе надо вернуться к нормальной жизни. Я его жалела, он казался мне таким... одиноким, растерянным.
- Он умеет казаться.
- Да. - Катя подняла глаза. - Я это поняла недавно. Он позвонил мне после того, как от тебя ушёл. И сказал такое... Он сказал, что ты всегда была немного не от мира сего. Что он терпел тебя. Что он, в общем-то, сделал тебе одолжение, восемь лет.
Елена кивнула.
- Это его слова, да.
- Мама. - Катя впервые за много месяцев смотрела на неё именно так, без этой пелены раздражения и снисходительности. - Тебе было плохо?
- Очень.
- Почему ты мне не говорила?
Елена подумала.
- Наверное, потому что сама не умела назвать это словами. Когда тебя не бьют, не изменяют, не выгоняют из дому, объяснить, почему плохо, очень сложно. Особенно дочери, которая его видела редко и всегда в лучшем виде.
Катя встала, обошла стол и обняла её. Неожиданно, порывисто. Елена секунду не знала, что делать, потом обняла в ответ. Катина голова была тёплая, пахла её шампунем, тем самым, с запахом груши, который она любила с подросткового возраста.
- Ты не дура, - сказала Катя в её плечо. - Тётя Тома не права.
Елена засмеялась. Негромко.
- Это хорошо знать.
Они допили вино. Катя рассматривала чертежи на столе и спрашивала про усадьбу. Елена объясняла, показывала фотографию Надежды Березиной. Катя сказала: «Она похожа на тебя». Елена посмотрела на фотографию снова. Может быть.
Катя ушла в половине двенадцатого. Обещала приехать в следующую субботу.
Елена вымыла стаканы. Убрала чертежи. Постояла у окна.
Трамвай не ездил уже, поздно было. Двор внизу был тихим, синим от уличного фонаря. В соседнем доме светилось одно окно, в нём мелькала чья-то фигура.
Она подумала, что надо позвонить Дмитрию и уточнить один момент по подвальному перекрытию. Но было поздно, и она решила утром.
***
Защита прошла в конференц-зале проектной организации. Заказчик был серьёзный, с командой юристов и с советником по культурному наследию, который задавал вопросы точные и неудобные. Елена отвечала. Дмитрий дополнял по конструктивной части. Один раз заказчик спросил про сроки на замену балок второго этажа, и она ответила честно: если найдём нужный лес вовремя, успеем по графику; если нет, сдвигаемся на три недели. Советник нахмурился. Елена добавила: «Лучше скажу вам правду сейчас, чем потом объяснять задержку».
Советник кивнул. Почему-то именно это, кажется, понравилось больше всего.
После они стояли в коридоре. Дмитрий держал в руках папку с распечатками.
- Думаю, одобрят, - сказал он.
- Я тоже думаю.
Он посмотрел на неё. В коридоре было людно, мимо проходили чужие люди с чужими папками.
- Хочешь поужинать? - спросил он. - Тут рядом есть приличное место. Отметить.
Она посмотрела на него.
- Хочу, - сказала она.
Они шли по декабрьской Москве, по Лефортово, где вечером зажглись фонари и снег лежал на карнизах старых домов. Дмитрий шёл рядом, чуть-чуть склонив голову по своей привычке. Они не говорили ни о чём особенном. О дереве для балок. О том, что советник, наверное, дотошный, но это хорошо. О том, что в декабре темнеет слишком рано.
Кафе было маленькое, тихое, с тяжёлыми занавесками и деревянными столами. Они заказали горячее и по бокалу красного. Говорили долго, не только о работе. О городе, о том, как он меняется, о каких-то книгах. Она поняла, что не смотрит на часы.
Когда уходили, он задержал её пальто, пока она надевала. Жест простой, бытовой. Она не придала ему значения. Или придала, но не такое, не торопливое.
На улице он сказал:
- Я рад, что мы работаем вместе.
Она ответила:
- Я тоже.
Они разошлись в разные стороны метро.