Я проснулась от того, что не могла повернуть голову. Подушка прилипла к щеке влажным пятном — то ли пот, то ли слюна. Попыталась приподняться, но руки не слушались, словно налитые свинцом. В висках стучало так, будто кто-то методично бил молотком изнутри.
— Лежишь? — голос свекрови прорезал тишину раньше, чем я успела сообразить, который час. Она стояла в дверях моей спальни, скрестив руки на груди. Халат застёгнут до подбородка, волосы убраны в тугой пучок. Семь утра, значит. Галина Петровна всегда вставала в шесть, к семи уже успевала обойти всю квартиру и найти повод для недовольства.
— Температура, — выдавила я, пытаясь сглотнуть. Горло саднило, как будто проглотила битое стекло.
— Муж деньги зарабатывает, а ты решила притвориться больной и лежать? — презрительно фыркнула свекровь. — Я в твои годы с тремя детьми и на работу ходила, и дом вела. А у вас что? Один ребёнок, и то с ним я сижу.
Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа. Хлопнула дверь на кухню. Через минуту оттуда донеслось громкое бряканье кастрюль — специально, конечно. Чтобы я поняла: пока барыня лежит, кто-то вкалывает.
Я закрыла глаза. Градусник на тумбочке показывал тридцать восемь и семь. Вчера было тридцать девять. Позавчера — тридцать восемь и пять. Четвёртый день. Антибиотики, которые выписал терапевт, пока не помогали. Или помогали, но медленно. Я не понимала, что хуже: эта ломота во всём теле или голос свекрови, который пробивался даже сквозь закрытую дверь.
— Мишенька, иди завтракать! — пела она в прихожей. — Вот, каша готова, блинчики поджарила. Ты же любишь с вареньем?
Мишенька — это Мише четыре года. Он действительно любил блинчики. И бабушку любил, потому что она с ним сидела, пока мы с Андреем на работе. Вернее, пока Андрей на работе. Я ушла в декрет, когда Мише было полгода, потом вышла на полставки в ту же бухгалтерию, где работала до беременности. Зарплата смешная — двадцать три тысячи. Но хоть что-то. Хоть не чувствовала себя полностью зависимой.
Три месяца назад Галина Петровна переехала к нам. «Временно», — сказал Андрей. У неё в квартире прорвало трубу, залило соседей снизу, начался ремонт. «Ну что я маму на улицу выгоню? Месяц-другой перекантуемся». Месяц прошёл. Потом второй. Потом третий. Ремонт всё тянулся — то мастера пропали, то материалы не те привезли. А Галина Петровна обживалась. Переставила на кухне всю посуду. Выбросила мои цветы на балконе («Сохнут же, зачем мучить растения?»). Стала готовить завтраки, обеды, ужины — и каждый раз намекала, что я, видимо, разучилась держать в руках сковородку.
— Лена, ты вставать будешь? — Андрей заглянул в спальню, уже одетый, пахнущий свежим гелем для душа. Галстук небрежно болтался на шее, он всегда завязывал его в машине, перед въездом на парковку офиса.
— Не могу, — прошептала я. — Голова раскалывается.
Он подошёл, коснулся лба ладонью. Тёплая ладонь, привычная. Мы вместе восемь лет, из них шесть в браке. Раньше он так проверял температуру у Миши, когда тот болел. Теперь — у меня.
— Горячая. Может, врача вызвать?
— Я вчера была у врача. Антибиотики прописали.
— Ну вот и пей. — Он выпрямился, поправил галстук. — Мам говорит, что ты два дня не готовила. Миша питается одними блинчиками и кашей.
— Андрей, я не могу встать. У меня ангина.
— Ангина — это не перелом позвоночника. — Он улыбнулся, вроде как пошутил, но в глазах мелькнуло что-то колючее. — Мама права, Лен. Ты же дома сидишь, на работу не ходишь сейчас. Больничный взяла. Ну так хоть дома-то могла бы помочь.
Я молчала. Слов не было. Они застряли где-то между горлом и грудью, комком, который не проглотить и не выплюнуть.
— Ладно, я побежал. — Андрей чмокнул меня в макушку. — Выздоравливай. Вечером куплю тебе что-нибудь вкусное, хочешь?
Он ушёл, не дождавшись ответа. Я слышала, как он попрощался с Мишей, как Галина Петровна засуетилась, запаковывая ему контейнер с обедом («В этих ваших столовых одна химия, ты хоть нормальную еду ешь»). Хлопнула входная дверь. Потом снова тишина, нарушаемая только шарканьем тапок свекрови по паркету.
Я лежала и смотрела в потолок. На люстре собралась пыль — я заметила это только сейчас. Обычно вытирала раз в неделю, но последние дни руки не доходили. Точнее, руки болели так, что даже расчёску держать было тяжело.
— Лена, ты есть будешь? — крикнула Галина Петровна из кухни.
— Нет, спасибо.
— Ну как знаешь. Только потом не жалуйся, что слабость. Без еды организм не восстановится.
Я промолчала. Спорить не было сил.
Миша прибежал ко мне после завтрака. Влез на кровать, прижался тёплым боком. Пах блинчиками и детским шампунем.
— Мама, ты болеешь?
— Да, солнышко. Немножко.
— А бабушка говорит, что ты притворяешься.
Я замерла. Миша смотрел на меня серьёзными карими глазами — папиными глазами.
— Бабушка так сказала?
— Ну да. Она тёте Свете по телефону говорила. Что ты лентяйка и хочешь, чтобы все тебя жалели.
Я притянула его к себе, зарылась лицом в его макушку. Чтобы он не видел слёз. Но слёз не было. Была только пустота. Холодная, как кафельный пол в ванной, на котором я вчера сидела, согнувшись пополам от приступа кашля.
— Миша, иди к бабушке, — позвала Галина Петровна. — Мультики включу.
Он соскочил с кровати и убежал. А я осталась лежать, глядя в потолок, и думать о том, что когда-то, очень давно, мы с Андреем мечтали о такой жизни: семья, ребёнок, квартира. Только почему-то в тех мечтах не было свекрови в соседней комнате и фразы «муж деньги зарабатывает», брошенной мне в лицо, как пощёчина.
Температура не спадала третий день. Тридцать восемь и семь — я смотрела на градусник и думала, что цифры врут. Не может быть, чтобы так долго. Антибиотики должны были подействовать ещё вчера, так сказала врач. Но горло всё так же горело, а в висках стучало так, будто кто-то методично бил молотком изнутри.
— Лена, ты вообще собираешься вставать? — Галина Петровна стояла в дверях спальни, оперевшись руками о бока. На ней был её любимый махровый халат цвета увядшей розы, тот самый, который она привезла из своего дома две недели назад. Тогда она сказала: «На пару дней, Андрюша попросил помочь». Две недели превратились в три, потом в четыре. Халат уже висел на крючке в ванной, как свой.
— Мне плохо, — я попыталась сесть, но комната поплыла перед глазами.
— Всем плохо. Я вот в твоём возрасте с температурой сорок на работу ходила. Никто не лежал, не кукситься.
Она повернулась и ушла. Я слышала, как она гремела кастрюлями на кухне, как журчала вода, как Миша что-то спрашивал тонким голоском, а она отвечала ласково, совсем другим тоном.
Телефон завибрировал на тумбочке. Андрей.
«Как ты?»
Я посмотрела на сообщение. Три слова. Даже не вопросительный знак — просто точка. Будто он спрашивает из вежливости, а не потому что волнуется.
«Температура держится. Очень слабо».
Ответ пришёл через пять минут.
«Ок. Мама говорит, что ты таблетки не пьёшь по графику. Надо строго по часам».
Я положила телефон экраном вниз. Не было сил даже объяснять, что я пью всё, что прописали, но таблетки не волшебные. Что мне действительно плохо, а не притворяюсь, как она ему, видимо, внушила.
В коридоре раздался голос Галины Петровны:
— Мишенька, иди сюда, бабушка тебе котлетку сделала. Настоящую, домашнюю, не как... — она осеклась, но я и так поняла, что она хотела сказать. Не как мама делает.
Миша прибежал на кухню. Я слышала, как он причмокивает, как бабушка приговаривает: «Ешь, ешь, мой хороший. Надо же кому-то о тебе заботиться».
Я закрыла глаза. Хотелось провалиться сквозь матрас, сквозь пол, исчезнуть. Чтобы не слышать, не чувствовать этого тихого, методичного вытеснения из собственной жизни.
Вечером Андрей пришёл поздно. Я услышала, как он тихо разговаривает с матерью в прихожей. Слов не разобрать, но интонации — да. Она что-то объясняла, быстро, настойчиво. Он отвечал коротко, устало.
Потом он зашёл ко мне. Сел на край кровати, пахнущий улицей и чужим днём, из которого я выпала.
— Как ты? — спросил он, и на этот раз в голосе было что-то настоящее.
— Плохо.
Он кивнул. Помолчал. Потом:
— Лен, мама беспокоится. Говорит, что ты совсем не выходишь из комнаты. Миша уже спрашивает, почему мама не играет с ним.
— Я болею, Андрей. Я не могу встать.
— Я понимаю. Но... — он потёр переносицу, — она говорит, что ты даже не пытаешься. Что просто лежишь.
— Что я должна делать? — голос прозвучал резче, чем я хотела. — Встать и упасть в обморок на кухне? Чтобы доказать, что мне действительно плохо?
— Не надо так. Я просто... Мама старается. Готовит, с Мишей занимается. Ты могла бы хотя бы поблагодарить её.
Я посмотрела на него. На мужа, с которым мы вместе восемь лет. Который держал мою руку, когда я рожала Мишу. Который обещал быть рядом, что бы ни случилось.
— Она сказала Мише, что я притворяюсь.
Андрей моргнул.
— Что?
— Он мне сам рассказал. Она говорила по телефону с тётей Светой и сказала, что я лентяйка.
Он молчал. Долго. Потом вздохнул:
— Ну... мама иногда резкая. Но она не со зла. Она просто волнуется за семью. За тебя тоже.
— За меня? — я попыталась засмеяться, но получилось что-то похожее на хрип. — Андрей, она считает меня обузой.
— Не говори так. — Он встал. — Ты устала, температура. Выспись. Завтра всё будет лучше.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я осталась лежать в темноте. За стеной слышался приглушённый звук телевизора — Галина Петровна смотрела сериал. Её любимый, про любовь и предательство, где все кричат и плачут, а потом обнимаются.
Я повернулась на бок. Рука наткнулась на что-то под подушкой — детская книжка. Миша, наверное, положил, когда приходил утром. «Мама, почитаешь?» — спросил он тогда. Я не смогла. Горло болело так, что даже шептать было больно.
Телефон снова завибрировал. Мама.
«Леночка, как ты? Может, приехать? Привезу бульон».
Я набрала ответ, стёрла, набрала снова.
«Не надо, мам. Всё хорошо».
Врать маме было легче, чем объяснять правду. Что её дочь лежит в собственной квартире, как чужая. Что свекровь хозяйничает на её кухне, готовит в её кастрюлях и говорит её сыну, что мама притворяется.
Что муж выбирает верить матери, а не жене.
Утром я проснулась от голосов. Галина Петровна разговаривала с кем-то в прихожей. Женский голос, незнакомый.
— ...просто посмотрите на неё. Лежит третью неделю, а врачи ничего не находят.
— Галина Петровна, я понимаю ваше беспокойство, но...
— Какое беспокойство? Я устала! Мне семьдесят лет, а я тут как прислуга. Готовлю, убираю, за внуком смотрю. А она лежит.
Я встала. Ноги подкосились, пришлось опереться о стену. Вышла в коридор. В прихожей стояла женщина лет сорока, в белом халате. Участковая врач.
— Здравствуйте, Елена Сергеевна. Ваша свекровь вызвала меня на дом. Говорит, что вам не становится лучше.
Галина Петровна стояла рядом, скрестив руки на груди. Лицо каменное.
— Я вызвала, потому что надо что-то делать. Либо она действительно больна — тогда пусть в больницу ложится. Либо... — она не договорила, но взгляд сказал всё.
Врач молча достала тонометр.
— Давайте я вас осмотрю.
Давление было сто двадцать на шестьдесят. Пульс семьдесят два. Горло красное, миндалины рыхлые. Температура тридцать восемь и четыре.
— Ангина не долечена, — сказала врач. — Нужно продолжать антибиотики и постельный режим. Никаких нагрузок.
Галина Петровна фыркнула.
— Постельный режим. Она и так месяц лежит.
— Три недели, — поправила я тихо.
— Какая разница? — Свекровь повернулась ко мне. — Муж деньги зарабатывает, ребёнок без матери, а ты тут королевой прикидываешься. Думаешь, я не понимаю? Тебе просто не хочется ничего делать.
Врач собрала вещи в сумку.
— Я продлю больничный ещё на неделю. Если температура не спадёт — на госпитализацию направлю.
Она ушла. Галина Петровна ушла на кухню, громко хлопнув дверью. Я осталась стоять в коридоре, держась за стену.
А потом увидела Мишу. Он сидел в своей комнате на полу, обхватив коленки руками. Смотрел на меня большими испуганными глазами.
— Мама, — прошептал он, — а ты правда притворяешься?
Я присела рядом с Мишей на пол. Ноги гудели, в висках стучало, но это было не важно.
— Нет, солнышко. Я правда болею.
Он молчал, уткнувшись подбородком в коленки. Пижама с динозаврами, которую я покупала ему на день рождения, стала коротковата. Когда это успело случиться?
— Бабушка говорит, что ты просто не хочешь готовить, — прошептал он наконец. — И папа сказал, что ты устала.
— Миша...
— А я хочу, чтобы ты была как раньше. — Он поднял на меня глаза. — Чтобы мы опять пекли печенье. И чтобы ты меня в садик водила, а не бабушка.
Я обняла его. Он прижался ко мне, тёплый, пахнущий детским шампунем и чем-то сладким — наверное, свекровь дала ему конфету.
— Скоро, обещаю.
Он кивнул и убежал. А я осталась сидеть на полу в коридоре, слушая, как на кухне гремят кастрюли.
К вечеру приехал Андрей. Усталый, с пакетами из магазина. Галина Петровна встретила его на пороге.
— Сынок, я больше не могу. Врач приходила, говорит — ещё неделю лежать. Неделю! У меня своя жизнь есть, свои дела.
— Мам, я понимаю...
— Нет, не понимаешь. — Она сняла фартук, аккуратно повесила на крючок. — Я люблю тебя, люблю Мишу. Но я не могу жить здесь постоянно. Мне семьдесят лет, Андрюша. Я устала.
Я стояла в дверях спальни, держась за косяк. Андрей посмотрел на меня, потом на мать.
— Мам, что ты предлагаешь?
— Наймите помощницу. Или пусть её мать приезжает. Или... — она замолчала, но я поняла, что она хотела сказать. Или пусть наконец встанет.
Галина Петровна ушла через полчаса. Собрала вещи, поцеловала Мишу, кивнула мне на прощание. Без злости, просто устало.
Дверь закрылась. Мы остались втроём.
Андрей молча разложил продукты на кухне. Достал из пакета готовую курицу, хлеб, молоко. Миша сидел за столом, рисовал что-то в альбоме.
— Пап, а кто теперь будет готовить?
— Я, — сказал Андрей. — Справимся.
Он посмотрел на меня. В его взгляде не было упрёка. Просто усталость. И что-то ещё — растерянность, может быть.
— Иди ложись. Я сам.
Я легла. Слышала, как он возится на кухне, как ругается, уронив что-то. Как Миша смеётся. Как Андрей включает воду, моет посуду.
Через час он принёс мне чай. Поставил на тумбочку, сел на край кровати.
— Лен, прости. Я не понимал, как тебе тяжело.
— Андрей...
— Нет, дай договорю. — Он потер лицо ладонями. — Мама права в одном — я привык, что ты всё делаешь. Дом, ребёнок, готовка. Я приходил, и всё было готово. Как само собой. А когда ты заболела, я... я испугался. Проще было поверить, что ты притворяешься, чем признать, что я не справляюсь без тебя.
Я молчала. Горло болело, но не от ангины.
— Я сегодня пытался разогреть Мише ужин. Пригорело. Потом искал его пижаму — не нашёл. Оказывается, она в стирке. Я даже не знал, где у нас стиральный порошок.
— В шкафу под раковиной, — сказала я тихо.
— Вот именно. — Он усмехнулся. — Я живу в этой квартире семь лет и не знаю, где порошок. Потому что ты всё делала. А я думал, что зарабатываю деньги — и этого достаточно.
Он взял мою руку.
— Выздоравливай. Не спеши. Мы справимся. Я справлюсь.
Утром я проснулась от запаха гари. Вскочила, побежала на кухню — и замерла в дверях.
Андрей стоял у плиты в моём фартуке. На сковороде дымились какие-то чёрные лепёшки. Миша сидел за столом, хихикал.
— Пап, это же блины должны быть?
— Должны, — мрачно сказал Андрей. — Получились угольки.
Я подошла, взяла лопатку из его рук.
— Давай я.
— Ты должна лежать.
— А ты должен научиться переворачивать блины. — Я зачерпнула тесто. — Смотри. Тонкий слой, огонь средний. Ждёшь, пока края подсохнут, и только потом переворачиваешь.
Он смотрел, как я выливаю тесто на сковороду. Как оно растекается ровным кругом. Как через минуту я подцепляю край и одним движением переворачиваю блин.
— Попробуй сам.
Он попробовал. Первый блин прилип. Второй порвался. Третий получился кривым, но съедобным.
Миша хлопал в ладоши.
— Папа, у тебя получилось!
Мы позавтракали втроём. Андрей налил мне чай, принёс таблетки. Миша рассказывал про садик, показывал рисунок — наша семья, три человечка, держащиеся за руки.
После завтрака я снова легла. Но теперь было по-другому. Я слышала, как Андрей убирает на кухне, как напевает что-то себе под нос. Как Миша просит почитать ему книжку, и Андрей читает — медленно, запинаясь на сложных словах, но читает.
Температура держалась ещё четыре дня. Потом начала спадать. Я вставала ненадолго, ходила по квартире, помогала Андрею — показывала, где что лежит, как включается стиральная машина, какую программу выбрать для детских вещей.
Он учился. Неловко, медленно, но учился.
Галина Петровна позвонила через неделю.
— Ну как вы там? — голос настороженный.
— Справляемся, — сказал Андрей. — Лена идёт на поправку.
— И кто готовит?
— Я. Вчера сделал макароны с сосисками. Миша съел две порции.
Пауза.
— Андрюш, я не хотела... Я просто устала.
— Знаю, мам. Ты много помогала. Спасибо. Но нам надо самим научиться.
Когда я окончательно выздоровела, квартира выглядела не так идеально, как раньше. На кухне лежали записки Андрея самому себе: «Стирка — среда и суббота», «Мишин полдник — в синем контейнере», «Выключить плиту!»
Я не убирала эти записки. Они напоминали мне, что я не одна. Что дом — это не только моя ответственность.
Мы больше не идеальная семья из журнала. У нас пригорают блины, иногда забывается стирка, Андрей до сих пор путает, в какой шкаф складывать детские вещи.
Но теперь мы справляемся вместе.
И когда Миша спрашивает: «Мама, а ты больше не будешь болеть?», я отвечаю честно:
— Не знаю, солнышко. Но если будет плохо, папа уже знает, где лежит стиральный порошок.