Нина Сергеевна Ворожцова, пятьдесят один год, оператор стирального оборудования в прачечной городской больницы номер семь, в тот понедельник пришла на работу в шесть утра. Раньше всех. Как всегда.
Она надела синий халат, включила первую машину и посмотрела на показатели. Шестьдесят два градуса. Должно быть девяносто.
Нина постояла. Вытащила из кармана блокнот, в котором ещё с апреля записывала даты и цифры. Тринадцатое апреля — шестьдесят. Двадцать второе апреля — шестьдесят три. Третье мая — пятьдесят восемь. Июнь весь. Июль.
Она закрыла блокнот и пошла к Карине Александровне.
Главная медсестра принимала её в кабинете с фикусом и дипломами в рамках. Нина положила блокнот на стол. Объяснила: три месяца, систематически, постельное бельё с хирургии, послеоперационные пациенты.
Карина Александровна посмотрела на блокнот. Потом на Нину. Она была моложе лет на десять, с гладкими волосами и голосом человека, которого никто не перебивал.
— Ты технолог или санитарка?
Нина открыла рот.
— Санитарка, — сказала она.
— Вот и хорошо. Иди работай.
Блокнот Карина Александровна не взяла. Нина вышла с ним обратно в коридор. В коридоре было тихо. Каталка у стены, запах хлорки, лампа мигала через раз уже полгода.
Она вернулась в прачечную, включила вторую машину. Шестьдесят один.
Записала.
Нину в прачечной звали просто Ниной, без отчества. Она работала здесь семнадцать лет. До неё здесь работала её тётка, которая ушла на пенсию с больными руками и рекомендательным письмом. Нина знала каждую машину. Знала, как гудит подшипник перед тем как встать. Знала, что третья бочка держит температуру хуже, и всегда её компенсировала вручную, если позволяли режимы.
С ноября прошлого года режимы перестали позволять.
Пришёл новый завхоз, Геннадий Петрович, сорок три года, до этого работавший на мясокомбинате. Он обошёл прачечную в первый день, потрогал машины, как трогают подержанные машины на рынке, и сказал: жрут много.
В декабре температуру снизили. В феврале — ещё раз. Мастер наладки Толя объяснил Нине, что это распоряжение сверху, что он ничего не решает, что у него семья.
Нина начала записывать в апреле, когда медсестра из хирургии, Вера, сказала ей между делом, что у них третий послеоперационный нагноился. Может совпадение. Может нет.
В августе из хирургии умер пятидесятишестилетний мужчина. Операция была плановая, простая. Нина узнала об этом случайно — Вера сказала ей в курилке, щурясь от дыма.
— Сепсис, — сказала Вера. — Комиссия приедет.
Нина вечером открыла блокнот. Август, шестое. Шестьдесят четыре градуса. Август, девятое. Шестьдесят.
Она сидела на кухне с блокнотом и думала, что, может быть, это не связано. Что стафилококк можно занести как угодно, через руки, через воздух, через что угодно. Что она не врач. Что Карина Александровна права — она санитарка.
Она закрыла блокнот. Поставила его на полку.
Так прошло две недели.
Комиссия пришла в среду. Их было трое, все в пиджаках, один с планшетом. Они ходили по отделениям, что-то записывали. В прачечную зашли на три минуты. Спросили, всё ли в порядке. Нина сказала: да, всё в порядке.
Они ушли.
Нина смотрела вслед. Думала: скажи. Один шаг, одно слово. Вот они, ещё не вышли из корпуса.
Она не вышла следом.
Вечером стояла под душем дольше обычного. Думала о мужчине пятидесяти шести лет. Думала, что не знает его имени. Что никогда не знала имён пациентов. Что это правильно, наверное, для психики.
Налила себе чаю. Выпила. Легла.
Утром в пятницу Вера остановила её в коридоре.
— Комиссия закрыла. Нарушений не выявлено. Карина Александровна всё объяснила.
— Что объяснила? — спросила Нина.
— Что протоколы в порядке. Что оборудование сертифицировано. — Вера пожала плечами. — Они смотрели бумаги, не машины.
Нина пришла в прачечную. Включила первую машину. Шестьдесят три градуса.
Она достала блокнот. Апрель, май, июнь, июль, август. Пять месяцев цифр. Сорок семь записей.
Потом она достала телефон и нашла номер Роспотребнадзора. Записала его на листок. Положила листок в карман.
И убрала телефон.
Так прошло ещё три дня.
В понедельник Геннадий Петрович пришёл в прачечную проверять журналы. Нина отдала ему журналы. Он листал их, стоя у окна, и что-то мычал.
— Ты чего такая смурная, — сказал он, не глядя.
— Нормальная, — сказала Нина.
— Слышал, ты к Карине ходила. — Он закрыл журнал. — Умная больно.
— Я просто показала данные.
— Данные. — Он положил журнал на машину. — Ты знаешь, сколько стоит перевести на правильный режим? Знаешь бюджет больницы? У нас долг перед поставщиками, Нина. Всё сложно. Ты машины стираешь — вот и стирай.
Нина смотрела на него. Ему было сорок три года. У него было круглое лицо и усталые глаза. Он, может быть, и правда не спал ночами над этим бюджетом. Он, может быть, и правда думал, что делает единственное возможное.
— Хорошо, — сказала она.
Он ушёл. Она смотрела на закрытую дверь.
Хорошо. Она сказала хорошо.
Достала листок с номером. Посмотрела на него. Убрала в карман снова.
В среду умерла женщина из гинекологии. Послеоперационное осложнение. Нине сказала об этом уборщица Таня, которая убиралась в том отделении. Таня говорила быстро и тихо, оглядываясь: говорят, опять нагноение. Говорят, главврач орёт. Говорят, снова будут проверять.
— Ты же ходила к Карине, — сказала Таня. — Что она?
— Ничего, — сказала Нина.
Таня кивнула. Как будто другого ответа и не ждала.
В пятницу Нина не пошла на работу.
Она сидела дома, в халате, и смотрела на блокнот. За окном шёл дождь. Соседский кот сидел на подоконнике по ту сторону стекла и смотрел в другую сторону.
Она думала: может, это не бельё. Правда. Может, совпадение. Может, она не так понимает. Она не врач, не эпидемиолог. Она оператор стирального оборудования. Санитарка.
Может, Карина права.
Потом она думала о мужчине пятидесяти шести лет, которого она никогда не видела. О женщине из гинекологии, которую тоже не видела. О том, что на пятом этаже лежат живые люди, у которых есть имена, и у них есть дети, может быть, и они думают, что в больнице всё делается правильно, что бельё стирается как надо, что кто-то следит.
В одиннадцать утра она встала, оделась и поехала в Роспотребнадзор.
На приём её не взяли без записи. Она записалась на следующую среду. Получила бумажку с номером талона. Вышла на улицу, под дождь.
Постояла.
Зашла обратно. Нашла на доске объявлений телефон горячей линии. Позвонила прямо там, в вестибюле, стоя у стены.
Трубку взяли на четвёртом гудке. Она сказала: я хочу сообщить о нарушениях санитарного режима в больнице. Голос в трубке сказал: продиктуйте адрес учреждения.
Она продиктовала.
На следующей неделе в прачечную пришли двое. Без пиджаков, в белых халатах, с термометрами. Они проверяли машины две с половиной часа. Нина отдала им блокнот. Они переписали цифры в свои бланки, не спрашивая, кто это вёл.
Геннадий Петрович прошёл мимо прачечной два раза. На третий остановился в дверях. Посмотрел на Нину. Она смотрела на машину.
Карина Александровна вызвала её к себе в три часа.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила она.
— Да, — сказала Нина.
— Тебе здесь работать, — сказала Карина Александровна. — Тебе ещё семь лет до пенсии.
— Я знаю, — сказала Нина.
Карина Александровна смотрела на неё долго. Потом отвела глаза. Взяла ручку, положила. Взяла снова.
— Иди, — сказала она.
Нина вышла.
Акт проверки пришёл через три недели. Нарушения зафиксированы. Предписание на устранение. Штраф на учреждение. Геннадию Петровичу выговор. Температурный режим восстановить в течение десяти дней.
Толя позвонил Нине вечером и сказал: ну ты даёшь. Без злости, просто так. Вера написала ей в мессенджере одно слово: молодец. Таня при встрече сделала вид, что не заметила.
Карина Александровна при встрече тоже делала вид. Так, наверное, будет долго.
В первый день после восстановления режима Нина включила первую машину. Посмотрела на показатели.
Девяносто градусов.
Она постояла. Достала блокнот. Открыла новую страницу. Написала дату и цифру.
За окном прачечной был больничный двор, серый асфальт, скамейка, на которой никто никогда не сидел. Машины гудели ровно. Пар шёл как надо.
Нина убрала блокнот в карман и пошла загружать следующую партию.