В понедельник утром Сергей Николаевич пришёл на работу на двадцать минут раньше обычного и обнаружил, что кто-то уже сидит в его каморке.
Женщина лет сорока пяти, в сером костюме, с папкой на коленях. Она не встала, когда он вошёл. Только подняла взгляд.
— Вы Громов Сергей Николаевич?
— Я.
— Садитесь, пожалуйста.
Он сел на собственный стул — тот, который скрипит под левой ножкой уже третий год и который он всё собирается починить.
Женщину звали Елена Борисовна, она была из районного управления образования, и она положила перед ним акт на восемнадцать парт, утилизированных в марте. Бумага была его. Подпись тоже была его.
— Парты списаны по износу, — сказала она. — Акт утилизации подписан. Но по документам транспортной компании вывоз не значится. Контейнер не заказывался. Мусоровоз не приезжал.
Сергей Николаевич смотрел на свою подпись.
Он проработал завхозом в этой школе семнадцать лет. До этого — техником на заводе, который закрылся в девяносто восьмом. До этого — армия, два года в Забайкалье, ничего особенного. Ему было пятьдесят два года, и за всё это время он не украл ни рубля. Не потому что боялся. Просто не брал чужого — это было устроено в нём как позвоночник, без вариантов.
Но парты он отдал Витьке.
Витька — Виктор Андреевич Луговой — был его другом с восьмого класса. Они вместе гоняли на велосипедах по посёлку, вместе провожали одну и ту же девчонку домой, вместе не поступили в институт с первого раза. Витька взял парты для дачи. Сказал: у него внуки, нужно что-то под веранду, деревянное, крепкое. Парты были списаны честно — износ реальный, фанера расслоилась, у четырёх вообще не держались болты. Сергей Николаевич подумал: всё равно на свалку. Пусть хоть Витькиным внукам послужат.
Утилизацию он оформил задним числом. Транспортную компанию вписал — ту, с которой работал в прошлом году. Не позвонил им. Просто вписал.
Вот это было неправильно. Это он понимал.
— Куда делись парты? — спросила Елена Борисовна.
— Я разберусь, — сказал Сергей Николаевич.
Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который уже объяснил всё своим лицом, но ещё не понял этого сам.
— До пятницы, — сказала она и забрала папку.
Каморка у Сергея Николаевича была три на четыре метра. Стеллаж с инвентарём, старый сейф, который давно не закрывался, стол с бумагами, фотография — он с женой Тамарой на море, Анапа, две тысячи четырнадцатый год. Тамара умерла в семнадцатом. Рак, быстро. Он всё ещё держал фотографию на столе.
После того как Елена Борисовна ушла, он долго сидел и смотрел в окно. Во двор завезли новый песок для младших классов. Дворник Пётр Семёнович разравнивал его граблями, и было видно, как он недоволен — слишком мелкий, разлетится за неделю.
Сергей Николаевич позвонил Витьке.
— Слушай, — сказал он. — Там проблема.
Витька помолчал секунду.
— Какая проблема? Ты же всё оформил.
— Оформил не так.
— Ну так переоформи. Ты завхоз или кто?
— Витя. Там ревизия.
Ещё одна пауза. Потом Витька сказал:
— Серёга, ну ты же взрослый человек. Что значит ревизия? Бумаги в порядке?
— Не совсем.
— «Не совсем» или нет?
Сергей Николаевич закрыл глаза. За окном Пётр Семёнович бросил грабли и пошёл курить.
— Я разберусь, — сказал он.
— Ну разберись, — сказал Витька. — Ты чего звонишь тогда?
Он убрал телефон в карман. Потом достал снова, нашёл в контактах директора — Инна Васильевна — и написал: «Можно зайти сегодня после уроков?»
Она ответила через час: «Я знаю. Зайдите в четыре».
Инна Васильевна была директором шесть лет. До неё директор был мужчина, пьющий, его убрали. Она пришла с другой школы, навела порядок, добилась ремонта в трёх кабинетах, пробила новые учебники для началки. Сергей Николаевич её уважал. Они работали ровно, без лишних слов — он делал своё, она своё.
В четыре он постучал и вошёл.
Она сидела за столом и не предложила ему сесть.
— Сергей Николаевич, — сказала она. — Вы понимаете, что это выглядит как хищение?
— Понимаю.
— Расскажите мне, как было.
Он рассказал. Коротко, без украшений. Парты списаны по износу — честно. Отдал другу — за просто так, денег не брал. Документы оформил криво — виноват.
Инна Васильевна слушала, не перебивая. Потом спросила:
— Есть что-то, что подтверждает, что денег не было?
— Нет.
— Ваш друг готов написать объяснение? Что взял бесплатно?
Сергей Николаевич подумал о Витьке. О том, как он сказал «ты чего звонишь тогда».
— Не знаю, — сказал он.
Инна Васильевна положила руки на стол.
— Я вас не увольняю сегодня, — сказала она. — Но если до пятницы не будет объяснений по документам, у меня не будет выбора. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Идите.
Он вышел в коридор. Шёл урок, за дверями гудели голоса, где-то в конце коридора кто-то бежал — явно не учитель. Он дошёл до своей каморки, сел, достал из ящика стола старую квитанцию — за вывоз мусора в прошлом году, та самая транспортная компания. Он держал её в руках и думал о том, что нужно было просто позвонить им тогда. Заказать машину. Пусть бы приехали, забрали. Витька бы потом купил сам парты на рынке, было бы проще всем.
Но он не позвонил.
Вечером он поехал к Витьке.
Витька жил на другом конце города, в частном доме. Сам построил, гордился. Калитка была открыта, во дворе стояла машина. Сергей Николаевич прошёл через двор и увидел парты — они стояли под навесом веранды, восемь штук в ряд, уже с досками поверх, как стол. На досках лежали горшки с рассадой.
Он постоял, посмотрел.
Потом зашёл в дом.
Витька сидел перед телевизором. Удивился, но не сильно.
— О, явился. Разобрался?
— Нет. Мне нужно, чтобы ты написал объяснение. Что взял парты бесплатно.
Витька прибавил звук телевизору, потом убрал.
— Серёга. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ты оформил документы, ты завхоз, это твоя работа. При чём тут я?
— При том, что они стоят у тебя во дворе.
— Ну стоят. Ты же их списал. Они уже ничьи.
— Они по бумагам утилизированы. А не отданы.
Витька встал. Он был выше Сергея Николаевича на полголовы, и сейчас смотрел сверху вниз — не злобно, а устало, как на человека, который создаёт сложности на ровном месте.
— Слушай, — сказал он. — Ты сам в это влез. Я тебя не просил ничего переоформлять. Ты сам решил. Теперь сам и разбирайся. При чём тут я?
Сергей Николаевич смотрел на него.
Он вдруг вспомнил, как они в восьмом классе разбили окно у соседа — мячом, случайно. Витька тогда сказал: «Беги». И он побежал. А Витька остался — не потому что был честный, а потому что сосед его видел и бежать было бесполезно. Витька потом говорил об этом как о своём поступке. Двадцать лет рассказывал: «Я взял на себя».
— Ладно, — сказал Сергей Николаевич.
Он вышел из дома. Прошёл мимо парт с рассадой, мимо машины, через калитку.
Ехал домой и думал о том, что напишет объяснение сам. Что скажет: ошибся в документах, транспортная компания не была уведомлена, парты в итоге утилизированы, акт составлен некорректно. Может, обойдётся выговором. Может, не обойдётся.
Дома было тихо. Он жил один с семнадцатого года. Снял куртку, поставил чайник. На столе стояла фотография Тамары.
Он сел и написал объяснительную. Без Витьки. Чётко и по делу: списание правомерное, утилизацию оформил некорректно, транспортная компания не привлекалась, ответственность принимает на себя. Перечитал. Распечатал.
Потом взял телефон и написал Витьке: «Парты забери с веранды. Или верни в школу. Иначе тебя тоже привлекут». Подумал. Удалил. Написал снова. Отправил.
Витька не ответил в тот вечер.
В пятницу Сергей Николаевич положил объяснительную на стол Инны Васильевны.
Она прочитала.
— И всё? — спросила она.
— Всё.
— Ваш друг?
— Мой друг тут ни при чём. Это моя ошибка в документах.
Инна Васильевна смотрела на него долго. Потом сказала:
— Будет выговор с занесением. И предписание по документообороту. Если ещё раз — увольнение. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Идите.
Он встал. Уже у двери она сказала:
— Сергей Николаевич. Я работаю здесь шесть лет. За шесть лет вы ни разу не пришли ко мне с проблемой. Это хорошо и это плохо одновременно.
Он не ответил. Просто кивнул и вышел.
В коридоре шёл большой перерыв. Дети бегали, кто-то уронил пенал, кто-то спорил у окна. Мимо прошла учительница младших классов Светлана Игоревна, кивнула ему. Он кивнул в ответ.
Он дошёл до своей каморки. Достал из сейфа папку с актами. Нашёл акт на парты. Посмотрел на свою подпись.
Потом открыл новый лист, взял ручку и начал переписывать документ — правильно, как надо было сделать в марте. Транспортная компания, дата, количество, подпись. Всё как положено. Этот акт уже ничего не изменит и никуда не пойдёт. Но он написал его.
За окном дворник Пётр Семёнович снова возился с песком. Принесли другой, крупнее. Пётр Семёнович разравнивал его аккуратно, и было видно, что доволен.
Сергей Николаевич убрал акт в папку. Поставил папку на полку. Включил чайник — маленький, электрический, стоит здесь, наверное, лет десять.
Витька позвонил вечером того же дня.
— Серёга. Ты там как?
— Нормально.
— Выговор?
— Выговор.
— Ну. Бывает.
Сергей Николаевич не ответил.
— Слушай, — сказал Витька. — Ну ты же понимаешь. Я не мог туда лезть. Меня бы тоже потянули. У меня бизнес, репутация.
— Понимаю.
— Ты не злишься?
Сергей Николаевич посмотрел на фотографию Тамары. Она смотрела немного мимо камеры — куда-то в сторону моря. Он всегда думал, что она в тот момент о чём-то думала. Так и не спросил, о чём.
— Нет, — сказал он. — Не злюсь.
— Ну и хорошо. Приедешь в выходные? Шашлык сделаем.
— Не знаю.
— Ладно. Как надумаешь.
Витька повесил трубку.
Сергей Николаевич ещё немного посидел в каморке. Потом запер её, прошёл по пустому коридору — уроки уже кончились, дети разошлись — и вышел на улицу.
Был тёплый апрель. На школьном дворе новый песок лежал ровно, граблями причёсанный. Пётр Семёнович ушёл. Качели стояли тихо.
Сергей Николаевич постоял немного. Потом пошёл к остановке.
На следующей неделе Инна Васильевна попросила его заново инвентаризировать весь спортивный инвентарь — там давно была путаница, ещё с прошлого года. Он взял папку и пошёл в спортзал. Маты, обручи, скакалки, конь. Записывал всё в столбик, ставил галочки. Работа была скучная и понятная.
Он делал её до вечера.
На улице было ещё светло, когда он запер спортзал и сдал ключ на вахту. Вахтёрша Галина Николаевна — она работала здесь дольше всех, ещё с советских времён — спросила: «Как вы, Сергей Николаевич?»
— Нормально, — сказал он.
— Слышала, неприятности были.
— Разобрались.
Она кивнула и протянула ему термос.
— Возьмите. Тут чай, я много заварила.
Он взял. Поблагодарил.
Шёл домой и нёс чужой термос. Тёплый, алюминиевый, чуть помятый с боку.
Завтра вернёт.