Афиша висела на столбе у магазина с третьего октября. Ламинированная — Колька специально ездил в район, чтобы сделать по-человечески. «Вечер живой музыки. Владимир Сёмин. 18 октября, 19:00. Билеты — 400 рублей».
Четыреста рублей. Он долго думал над цифрой. Меньше — несерьёзно, люди не верят дешёвому. Больше — не придут. В деревне восемьдесят три двора, и половина из них держится на пенсии да огороде.
Пришли пятьдесят один человек. Николай Петрович Горшков, директор Дома культуры посёлка Увал, стоял у кассы и считал. Пятьдесят один. Двадцать тысяч четыреста рублей в жестяной коробке из-под печенья.
Он позвонил Сёмину в тот же вечер — отчитаться, подтвердить, уточнить время приезда. Сёмин не взял трубку. Написал в мессенджер: «Всё отлично, жду». Галочки стали синими. Ответа не было.
Аппаратуру привезли пятнадцатого. Два колонки на стойках, пульт, микрофонная стойка — всё в серых чехлах, пахнущих чужими сценами. Восемь тысяч за три дня аренды, плюс доставка. Мужик из районного центра, привёзший оборудование, долго смотрел на зал — двести квадратных метров советского линолеума, шторы в пол, портрет Чайковского над сценой — и ничего не сказал.
Николай Петрович сам расставил колонки. Сам протянул провода вдоль плинтуса, заклеил скотчем, чтоб не спотыкались. Попросил Зину из библиотеки помочь с расстановкой стульев. Зина пришла с дочкой, они расставляли молча и аккуратно, ряд за рядом, и было в этом что-то торжественное.
— Хорошо будет, — сказала Зина, отойдя к стене и оглядев зал.
Николай Петрович кивнул. Восемнадцатого, подумал он. Три дня.
Сёмин позвонил сам — восемнадцатого, в половину третьего дня.
— Николай, слушай, беда. Температура тридцать восемь, голос сел. Никак не смогу. Прости, ради бога.
Горшков стоял в коридоре клуба. В зале уже стояли стулья. Афиша — у входа, ещё одна — на доске объявлений у администрации.
— Когда ты узнал? — спросил он.
— Ну, со вчера плохо, но думал пройдёт...
— Деньги обратно.
Пауза.
— Ну, Коль, я же не виноват, что заболел. Форс-мажор. Я могу в ноябре приехать, перенесём.
— Мне через пять часов открывать двери.
— Ну извини. Болезнь — это не от меня зависит.
Николай Петрович убрал телефон в карман. Постоял. Потом вышел на улицу и сел на ступеньки крыльца. Было холодно, листья с тополей уже облетели, и двор клуба выглядел как-то особенно пусто и по-осеннему голо.
Двадцать тысяч четыреста рублей. Из них восемь с половиной — аппаратура. Осталось меньше двенадцати. Их надо вернуть. Пятидесяти одному человеку — по четыреста рублей. Баба Нюра Семёнова брала два билета — для себя и для Лиды, соседки, у которой давление и которая редко выходит. Четыреста рублей — это для Лиды, может, полдня работы было.
Он сидел на ступеньках и думал про деньги и про то, как сейчас надо зайти к Нине, бухгалтеру, и сказать ей, что концерта не будет. Нина скажет «я так и знала» — она всегда так говорит. Потом надо обзвонить людей. Потом вернуть деньги. Потом написать заявление — в администрацию придёт жалоба, это точно, Серёга Ворошилов напишет, он всегда пишет.
Николай Петрович встал, отряхнул брюки и пошёл в зал.
Нина сказала «я так и знала». Потом помолчала и добавила — тихо, без злости:
— Петрович, может, объявление повесим, что отменяется, и всё? Люди сами за деньгами придут.
— Они уже нарядились, — сказал он.
Нина посмотрела на него долго.
— Ну и что ты будешь делать?
Он не ответил. Прошёл в подсобку, где стоял старый синтезатор — «Ямаха» девяносто третьего года, с залипающей клавишей ре второй октавы. Он преподавал здесь музыку двадцать лет назад, потом класс закрыли, синтезатор остался. Николай Петрович открыл крышку, нажал несколько клавиш. Звук был живой, только ре западала, как всегда.
Он понял, что боится. По-настоящему. Не неловкости боится и не того, что засмеют — хотя и этого тоже. Он боялся выйти и увидеть их лица. Пятьдесят один человек, которые пришли не к нему.
В семь часов зал был полон.
Горшков стоял за кулисами — там, где хранились реквизит прошлых постановок, картонные звёзды, парик Деда Мороза — и слышал, как люди рассаживаются, переговариваются, двигают стульями. Баба Нюра что-то говорила соседке — он узнал её голос, она всегда говорила громко, с этим своим певучим «дак». Кто-то кашлял. Чей-то ребёнок спросил: «Мам, а он знаменитый?».
Николай Петрович взял микрофон. Вышел.
Зал притих. Он увидел Зину в третьем ряду — она смотрела на него с выражением, которое он не сразу понял. Потом понял: она всё знала. Нина сказала.
— Добрый вечер, — сказал он в микрофон. Голос не дрогнул — он сам удивился. — Владимир Сёмин заболел. Сегодня он не приедет.
Тишина стала другой.
— Деньги я верну каждому. Завтра, в клубе, с девяти до двух. Кто не сможет — скажите, занесу сам.
Ворошилов — Горшков видел его в пятом ряду — набрал воздуха, чтобы что-то сказать. Но не сказал. Рядом с ним сидела жена, и она положила руку ему на рукав.
— А сейчас, — продолжил Николай Петрович, — если хотите — останьтесь. Я поиграю. Не Сёмин, это честно. Но аппаратура стоит, зал тёплый.
Он ждал, что встанут и уйдут. Несколько человек встали. Четверо или пятеро — он не считал. Остальные остались.
Он сел за синтезатор.
Первые две песни он играл плохо. Руки не слушались — не от холода, просто давно не выступал перед людьми, давно вообще не играл ничего, кроме как для себя, поздно вечером, когда клуб уже закрыт. Пальцы шли мимо, и он это слышал, и они слышали тоже.
На третьей — что-то отпустило.
Он играл старые вещи. «Крейсер Аврора». «Белый снег». Что-то из Пахмутовой. Потом «Ой, цветёт калина» — и баба Нюра в третьем ряду начала подпевать, сначала тихо, потом в полный голос, и это был её голос, низкий и уверенный, и Зина повернулась к ней и тоже запела.
Он играл два часа.
Когда закончил, зал хлопал. Не вежливо — по-настоящему, с топотом, и кто-то крикнул «ещё», и он сыграл ещё две.
Ворошилов подошёл после.
— Деньги не надо, — сказал он, не глядя в глаза. — Зачтётся.
Николай Петрович не ответил. Записал его в список — он вёл список, кому сколько.
На следующий день он вернул деньги тридцати семи людям. Четырнадцать отказались. Баба Нюра взяла свои восемьсот рублей, долго держала в руке, потом положила на стол обратно.
— Лидке не говори, что отменилось, — сказала она. — Она рада была, что выбралась. Пусть думает, что так и было.
Горшков смотрел на восемьсот рублей на столе.
— Хорошо, — сказал он.
Сёмин написал в ноябре: готов приехать, тридцатого, если удобно.
Николай Петрович прочитал сообщение. Подумал. Написал: «Не надо».
Больше не отвечал.
Аппаратуру он вернул в срок. Из своих добавил — немного, чтобы свести. Афишу со столба снял сам, в тот же вечер, восемнадцатого, когда зал опустел. Сложил аккуратно, унёс в подсобку. Там она и лежала, между картонными звёздами и париком.
В ноябре он купил синтезатор. Не новый — б/у, с рук, через объявление. Хороший, без залипающих клавиш. Поставил на сцену.
Зина спросила: зачем.
Он пожал плечами.
— Пусть стоит.
Она кивнула, как будто это был исчерпывающий ответ. Может, так и было.
За окном клуба стоял ноябрь — голый, серый, с утренним инеем на траве. Николай Петрович открыл крышку синтезатора, нажал одну клавишу. Звук разошёлся по пустому залу и затих в шторах.
Стулья стояли в ряд, как восемнадцатого.