Все главы здесь
Глава 86
Осень пришла в Кукушкино — не вдруг, не шумно, а как всегда приходила в тех местах: сначала убрала жару, потом приглушила звуки, а уж после взялась за краски — богатые: золотые, бронзовые, багряные. Она щедро нарядила сады деревни в янтарные платья, украсив их кое-где бордовой оторочкой. Деревья с облегченными от плодов ветвями стояли нарядные — яблони, сливы, вишни.
По огородам бабы и ребятишки уже не копошились с утра до ночи: основное было снято, выкопано, сложено.
Земля готовилась к долгому отдыху, ожидая снежного покрова, парила по утрам холодным дыханием, и над ней стелился тонкий туман.
Люди теперь ходили по деревне неторопливо, будто и шаг их стал экономнее — берегли силы к зиме. Но в этой сдержанности было не уныние, а уверенность. Бабы приоделись в тужурки и шали, мужики надели шапки и зипуны. Хотя днем еще бывало достаточно тепло, и можно было пройти по деревне в ярком сарафане — оставить след в памяти людей. Помните, мол, меня: я молодая, яркая, красивая. Молодые девки так и делали, хотя взрослые бабы их ругали:
— Гляди, Манька, осень обманчива девка! Ить пригреват, а ветер-то холоднай!
Но молодки только хмыкали и смеялись.
Парни будто впитывали последнюю красоту, понимая, что вскорости девки попрячут свои прелести под тулупами.
Урожай в тот год выдался ладный. Не богатый до излишка, но верный. Такой, с которым не страшно закрывать ставни, лежать на печи и считать дни до новой весны.
В подпольях и клетях стояло добро — простое, но надежное. Мешки с рожью и овсом, кадки с квашеной капустой, бочонки с огурцами, горшки с топленым салом. В коробах — сушеные яблоки, под потолком — связки лука, вяленые рыбины, куски копченого мяса, прибереженные «на великий холод». На полках лежало засоленное сало, порезанное на куски и завернутое в чистые тряпицы. На полу уместилась морковь, свекла, брюква. Картофель лежал горками, присыпанный землей. Грибы и ягоду никто не считал за добро. Есть и есть.
Хозяйки, закрывая подпола, крестились не от страха — от великой благодарности. Не уставая, благодарили Господа за оказанную милость. Зиму, знали, переживут. Не в роскоши, но и не впроголодь.
А в приюте осень была другой. Там она входила через лес. Лес стоял еще густой, тяжелый, напитанный тишиной. Лиственницы и березы желтели неравно, пятнами, будто кто-то прошелся по ним несмело кистью. Под ногами шуршал лист, пахло сыростью, грибами и холодной землей. По утрам трава белела инеем, и дыхание становилось видимым — значит, пора и зиме быть вскорости.
И там подполы были полны. Не изобильно, но с умом. Картошка, репа, сушеные грибы, ягоды — брусника, клюква, малина. Мешки с мукой и крупой стояли вдоль стен, травы для чая и лечения подвешены под потолком. Зайчатина вяленая чуть поодаль от трав тоже болталась подвешенная. Шкурки выделаны, высушены и аккуратно сложены в сундуках. Мало ли что!
Все лежало аккуратно, по местам — бабка Лукерья строго следила за порядком, который она жестко требовала от всех.
Вечерами в приюте было тихо и спокойно. Не та тишина, что от пустоты, а та, что от завершенного дела. Дрова были сложены, запасы проверены, крыши подлатаны. Лес шумел глухо, глубоко, как большой зверь, готовящийся к зиме.
И в деревне, и в приюте люди чувствовали одно и то же — усталое, но теплое удовлетворение. Год не пропал, труд был не напрасен. А значит, и жить дальше можно.
Зима придет вскоре — суровая, долгая, безжалостная.
Но ее встретят не с пустыми руками.
В то утро Катя проснулась от легкого, едва уловимого толчка внизу живота, который сразу же заставил сердце сжаться от непонятного страха; сначала она не поверила, что это то, о чем мать говорила столько раз, что это то, к чему готовилась каждая женщина, но едва уловимая боль повторилась, чуть сильнее, и Катя поняла: оно начинается раньше того срока, о котором думает свекровь и о котором знает Степан.
В груди ее поднялся холодный ужас, сжимающий все внутри так, что казалось, дыхание остановилось, а ноги сами подрагивали, словно дрожь от холода, хотя в комнате было очень тепло.
В голове прокручивались одни и те же мысли: это начало того, чего боялась, чего пыталась спрятать от Степана, который все еще думал, как ей казалось, что она чиста и невинна, что их будущий ребенок — результат их любви, а не обмана, и сердце ее дрожало от страха, что тайна, тщательно скрываемая, вот-вот выскочит наружу, а вместе с ней и ужас, от которого некуда бежать, потому что ни мать, ни стены родного дома не смогут спрятать ее от судьбы, которая пришла, и никуда от нее не деться.
Катя села на кровати, обхватив руками живот, как будто можно было остановить собственное тело, сдержать мгновение, но боль напирала, легкая сначала, а потом усиливающаяся, пульсирующая, и она закрыла глаза, чтобы успокоиться, прислушиваясь к себе, к каждому стуку сердца, к каждому движению внизу, и в этот миг стало ясно: ничто не остановит того, что началось, и лишь холодная дрожь по спине напоминала, что мир привычной жизни рушится прямо под ногами, пока за окном первые лучи солнца мягко осветили Кукушкино, не подозревая о страхе, что поселился внутри одной молодой женщины, и о ее тайне, которую придется открыть уже сегодня.
Катя встала с кровати, сердце стучало, будто пыталось вырваться наружу, а руки сами бессильно прижимали живот, и мысль одна — к матери! — ревела в голове, не давая ни секунды на сомнение.
Степана не было, он уже ушел, и это, странным образом, принесло облегчение, и за это она поблагодарила Господа.
Катя пыталась вспомнить, зачем вчера Степан и отец собирались ехать в соседнюю деревню, но воспоминания упорно путались, а нервы не позволяли сосредоточиться, и она, мысленно махнув рукой, тихо выругалась, шепотом, будто сама себе:
— Чевой мене помнить-то таперича? На кой ляд оно мене надоть голову изводить. Нету — и хорошо енто.
Скорость, решимость, паника смешались в одном — она, почти не думая, быстро натянула теплое платье, еле-еле надела чулки, обула ботинки и тихонько вышла, почти крадучись, во двор.
Утренний свет еще только мягко коснулся забора и крыш соседних домов, и слава Богу — свекрови нигде не было видно.
Катя глубоко вдохнула, но дыхание все равно сбивалось, и, с трудом удерживая живот обеими руками, осторожно пошла к дому матери, шаг за шагом, стараясь идти тихо, но с каждой секундой все сильнее ощущая, что дорога к спасению теперь лишь одна. Делать то, что скажет мать.
Катя шла, крепко прижимая живот, стараясь ни с кем не столкнуться, когда из-за огорода показалась соседка — старше ее, но не старая. Она тут же притворно, умиленно улыбнулась:
— Здравствуй, Катенька! Куды ж ты со сранья отправиласи? А? Либошто, к мамке?
Эти слова, произнесенные так легко, просто, с привычной деревенской теплотой, ударили по Кате, будто холодная вода.
Сердце замерло, дыхание сбилось, и внезапно по ногам потекло тепло. Она замерла, испуганно прижимая руки к животу, глаза расширились от ужаса.
— Чевой жа я… я… обделаласи, либошто? — вырвалось почти шепотом, и тут же она покраснела, будто весь мир увидел ее срам.
Мысль вспыхнула в голове мгновенно и ярко: конечно, это из-за того, что она не сходила на двор, не успела справиться с нуждой, а сразу побежала к матери. Такое бывало и раньше — огромный живот давил.
Сердце бешено колотилось, в груди стучала тревога, но одновременно появилось облегчение — страшно, но теперь уже нельзя было возвращаться, только идти, только мчаться, и каждая клеточка в теле кричала об ожидаемом спасении.
Катя ничего не ответила соседке, а лишь напряглась, ускорила шаг.
Баба лишь покачала головой ей вслед:
— Сердешная, либошто, двойнята у ей тама. Как у мене. Тожеть ить пузо на нос лезло.
Катя добралась до дома матери, едва держась на ногах, сердце колотилось, а руки все так же поддерживали живот.
Лиза, отворив дверь, сразу заметила тревогу во взгляде дочери, не стала задавать лишних вопросов и быстро, молча завела ее в хату.
— Чевой?
— Мама… — выдохнула Катя, опустилась на лавку, побледнев и задыхаясь чуть от испуга, — живот… с утра болить начал… и… и я по дороге… обмочиласи… есть у тебе чулки ишо для мене?
Лиза мгновенно поняла, что дело серьезное.
— Ага… — тихо сказала она, подхватывая Катю за плечи, — давай сюды, дитятко, не рыпайси, поглядим, чевой там у тебе.
Катя только кивнула, чуть задыхаясь и держа руки на животе.
— Чевой жа делать? Ить рано совсема! — добавила она, и в голосе звучала дрожь, смесь ужаса и отчаяния.
Лиза сняла с дочери чулки, понюхала и тут же поняла — вода отошла. Лицо ее стало сосредоточенным, решительным — мать умеет действовать быстро.
— Слухай, — сказала она, наклоняясь к дочке, — я давно уж во дворе упала как-то и порвала чулки. Да сберегла их — рваныя на коленках. Так мы чичас тебе их напялим, порванные, а Мурзик тебе когтями чуть царапнеть… А я сбегаю за Степкой да скажу яму, что ты упала у мене во дворе. И ить плохо тебе таперича. Рожашь не у срок.
— Степы нет… — перебила Катя, едва поднимая глаза.
— Ну и ладно! Оно ить ишо лучша! — Лиза улыбнулась, хоть и тревожно. — Скажу Дашке тада.
Буду очень благодарна за любую поддержку. Здесь
Татьяна Алимова