В субботу у Лидии Михайловны был юбилей. Пятьдесят пять лет — дата не круглая, но свекровь решила отметить её с размахом. Сняла кафе, заказала фотографа, составила список гостей на сорок человек. Алена перешивала ей платье третью ночь подряд.
Она сидела за старенькой швейной машинкой «Чайка», доставшейся от бабушки, и пристрачивала кружево к рукавам. На коленях лежал лоскут натурального шёлка — Лидия Михайловна купила ткань двадцать лет назад, но так и не решилась отнести в ателье. Боялась, что испортят. Алена вызвалась сама.
За спиной скрипнула кровать. Дима в трусах и майке прошлёпал на кухню, громыхая кружкой.
— Опять не спишь? — крикнул из коридора.
— Сейчас закончу, — тихо ответила Алена, хотя знала, что он всё равно не услышит.
Она подняла платье к свету настольной лампы. Кружево легло ровно, строчка была идеальной. Бабушка учила её шить с двенадцати лет: сначала фартуки в школе, потом юбки, потом платья. Говорила: «Руки у тебя золотые, Алёнка. Ткань чувствуешь, как живую». Бабушки не стало пять лет назад, а машинка до сих пор работала без нареканий.
На кухне загремел чайник. Дима вышел с дымящейся кружкой, остановился в дверях.
— Глянь на часы. Полвторого.
— Знаю. Завтра сдам, обещаю.
Он хмыкнул и ушёл в комнату. Алена слышала, как он плюхнулся на кровать, как заскрипели пружины. Через минуту раздался храп.
Она аккуратно сложила платье, укрыла его сверху простынёй, чтобы не запылилось, и только тогда легла сама. Перед глазами ещё стояли кружевные узоры.
Утром всё пошло наперекосяк с самого начала.
Дима проснулся злой. Он всегда просыпался злой, если не высыпался, а в эту ночь Алена мешала ему светом от лампы. Она слышала это уже в его шагах — тяжёлых, раздражённых.
— Где мои носки? — крикнул из ванной.
— Верхний ящик, справа.
— Нет их там!
Алена вздохнула, встала, прошла босиком по холодному полу. Достала носки из верхнего ящика, где они лежали всегда, и отнесла в ванную. Дима выхватил их, даже не взглянув.
— Кофе сварила?
— Сейчас сварю.
— Вечно всё из-под палки.
Она промолчала. Включила турку, достала чашку. Дима вышел через десять минут, уже одетый, пахнущий дезодорантом. Сел за стол, уткнулся в телефон.
— Ты платье матери доделала?
— Да.
— Не позорься там. Не возись с этими лоскутками при всех. Просто отдай и всё.
Алена поставила перед ним кофе.
— Хорошо.
— А то начнёшь опять: посмотрите, как я умею, какая я рукодельница. Никому это не интересно.
Она отвернулась к плите, чтобы он не видел её лица.
Дима работал в такси, брал смены по двенадцать часов, зарабатывал нормально, но домой приходил всегда уставшим и злым на весь мир. Его старший брат Кирилл был юристом в крупной компании, жил в центре, ездил на чёрном «Камри». Жена его Лера тоже юрист — они постоянно подчёркивали это, словно профессия давала им право смотреть на остальных сверху вниз. Дима завидовал брату, и эта зависть выплёскивалась на Алену. Она привыкла. Почти.
— Во сколько выезжаем? — спросила она, чтобы сменить тему.
— К трём надо быть. Мать просила помочь с посадкой гостей.
— Я только платье завезу и сразу вернусь домой, переоденусь.
— Чего сразу? Сиди там. Нормально выглядишь.
Алена посмотрела на себя в зеркало над столом. На ней был старый халат, волосы собраны кое-как. Она хотела сегодня принять душ, сделать укладку, надеть новое платье, которое сшила себе месяц назад — синее, в пол, с открытой спиной.
— Я хочу переодеться.
— Ну хочешь — переодевайся. — Дима допил кофе, бросил кружку в раковину. — Мне всё равно.
Он ушёл в комнату собирать подарок — конверт с деньгами, который Лидия Михайловна просила не дарить, но без которого не обходился ни один праздник в этой семье.
К трём часам они стояли у дверей кафе «Встреча» на окраине города.
Место было старомодное: тяжёлые портьеры, позолоченные стулья, на стена — картины с лебедями. Алена зашла внутрь, держа в руках запакованное в чехол платье. Лидия Михайловна носилась по залу, командуя официантами.
— Аленушка, привет! — она подбежала, чмокнула в щёку. — Привезла?
— Вот. — Алена протянула чехол. — Я там кружево добавила, как вы хотели.
Лидия Михайловна расстегнула молнию, взглянула на платье, и лицо её дрогнуло. На секунду Алене показалось, что свекровь сейчас заплачет.
— Господи, — выдохнула она. — Какая красота. Алена, ты же волшебница. Пойду примерю.
Она убежала в туалет. Алена осталась одна посреди зала. Подошёл Дима.
— Отдала?
— Да.
— Пошли за стол, пока места не заняли.
Гости начали подтягиваться к четырём. Первыми приехала тётя Света — полная женщина с громким голосом и вечным недовольством в глазах. Следом дядя Гена, который уже успел выпить в машине и теперь излучал благодушие. Потом потянулись какие-то дальние родственники, которых Алена видела раз в пять лет и всё равно не запоминала имён.
Кирилл с Лерой появились ровно в пять. Лера была в дорогом костюме, волосы уложены, макияж идеальный. Она обняла свекровь, вручила букет и громко сказала:
— С юбилеем, Лидия Михайхановна! Мы с Кириллом хотим подарить вам путёвку в санаторий. На двоих. Поедете отдохнёте.
Все зааплодировали. Тётя Света зашептала соседке: «Вот это подарок, а то деньги деньгами». Лера довольно улыбнулась.
Алена сидела в углу, поправляя платье. Синее, в пол, с открытой спиной. Она всё-таки переоделась, пока Дима курил на улице. Ей было всё равно, что он скажет.
Лидия Михайловна вышла к гостям в обновлённом платье. Кружево лежало идеально, подчёркивая талию. Она сияла.
— Аленушка, — позвала она через зал. — Иди сюда, милая. Смотрите все, какое платье! Это Алена сшила. Сама. Своими руками.
Несколько человек обернулись, закивали одобрительно. Алена смущённо улыбнулась. Дима, стоявший у столика с напитками, дёрнул щекой.
Начались тосты. Говорили долго, нудно, с перечислением всех заслуг именинницы. Лера успела вставить, что в прошлом году она выиграла сложное дело в арбитраже. Тётя Света — что у неё на даче выросла гигантская тыква. Дядя Гена — что он был в армии с одним известным человеком.
Алена слушала вполуха, наблюдая за свекровью. Лидия Михайловна выглядела счастливой, и это было главное.
Потом подошло время второго горячего, и Дима, который к этому моменту выпил уже три рюмки водки, вдруг поднялся с места.
— Хочу тост сказать, — объявил он. — За мать.
Все притихли.
— Мать у нас золотая, — продолжил Дима, слегка покачиваясь. — Всю жизнь на нас положила, на меня и Кирилла. Спасибо ей. — Он поднял рюмку, выпил. И вдруг уставился на Алену.
— А ещё я хочу сказать. Вот смотрю я на свою жену. — Он ткнул в неё пальцем. — Сидит, красуется. В новом платье.
По залу пронёсся лёгкий смешок.
— А чем ты, Алёна, занимаешься? Вот все работают. Лера вон дела выигрывает. Кирилл клиентов ведёт. Я за баранкой сутками. А ты?
Алена замерла.
— Ты дома сидишь и тряпочки строчишь. Как девочка малая. Кукольная одежда, прости господи. — Дима обвёл взглядом гостей, ища поддержки. — Спишь с этими тряпками в обнимку. Ночью строчишь, днём строчишь. Скоро будем голодать, потому что она вместо борща узоры ищет. Кутюрье, блин.
Тётя Света прыснула в салфетку. Дядя Гена заржал, но быстро заткнулся, поймав взгляд жены. Кто-то из дальних родственников зашептался.
— Ты бы лучше, как Лера, делом занялась, — добил Дима. — А то смех один.
Алена сидела, вцепившись пальцами в скатерть. Краска залила лицо, шею, грудь. Она смотрела в тарелку и молилась, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Прямо сейчас.
Лера улыбалась снисходительно, поправляя причёску. Кирилл смотрел в телефон.
Тишина длилась несколько секунд. Алена чувствовала на себе взгляды. Осуждающие, жалеющие, насмешливые.
И вдруг раздался звон.
Лидия Михайловна уронила вилку. Металл громко стукнул о тарелку, и все повернулись к имениннице.
Свекровь медленно вытерла губы салфеткой, положила её на стол и посмотрела на сына. Взгляд у неё был такой, что дядя Гена перестал улыбаться.
— Дмитрий, — сказала она тихо, но в этой тишине её голос прозвучал как удар грома. — Пойдём-ка на кухню. Поможешь мне салат дорезать.
Дима опешил.
— Чего?
— Встал и пошёл, — отрезала Лидия Михайловна.
Она поднялась из-за стола и, не оборачиваясь, направилась к служебной двери. Дима, пожав плечами, поплёлся за ней.
Как только дверь за ними закрылась, зал взорвался шёпотом. Тётя Света подалась к Лере:
— Что это она? Чего она?
Лера пожала плечами, но в глазах у неё мелькнуло беспокойство.
Алена сидела, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Она не понимала, что происходит.
На кухне было душно, пахло жареным мясом и пригоревшим маслом. Лидия Михайловна закрыла дверь и повернулась к сыну.
Дима стоял, сунув руки в карманы, всем видом показывая, что ничего не случилось.
— Мам, чего ты?
Она подошла к нему вплотную и неожиданно резко ударила ладонью по плечу. Не больно, но звонко.
— Ты что творишь, ирод?
— А чего такого-то? — опешил он. — Я правду сказал.
— Правду? — Лидия Михайловна зашипела, как кошка. — Ты хоть знаешь, сколько ночей она не спала, это платье мне перешивая? По твоей милости, между прочим! Потому что ты зарплату таксиста тащишь в дом, а на нормальное ателье денег вечно нет! Она из старыя тряпки мне конфетку сделала, а ты её при всех... — Голос у неё дрогнул. — Ты хоть понимаешь, дурак, что у тебя жена золотая?
Дима попытался перебить, но мать не дала.
— Молчи! Я в вашем возрасте от свекрови знаешь что слышала? Что я никто, что петь не смей, что место моё на кухне, что руки не оттуда растут. Всю жизнь мне отец твой, царство небесное, на мозги капал. А эта девчонка терпит тебя, оболтуса. И не жалуется. А ты вышел и при всех... — Она махнула рукой. — Стыдно мне за тебя, Димка. Иди прощения проси.
— Чего? Не буду я.
— Будешь. А не будешь — на порог не пущу. Я серьёзно.
Дима смотрел на мать и видел, что она не шутит. Глаза у неё горели, губы дрожали.
— Ты из-за тряпок родного сына? — спросил он тихо.
— Я из-за справедливости, — ответила Лидия Михайловна. — А ты про тряпки вот что запомни. В этом платье, — она одёрнула кружевной рукав, — я себя человеком чувствую. Красивым. Молодым. Она мне это вернула. А ты отнял бы, если б я тебе позволила.
Она отвернулась, взяла нож и начала резать салат.
— Иди. Скажи всем, что погорячился.
Дима постоял, глядя ей в спину, потом развернулся и вышел.
Он вернулся в зал красный, злой. Прошёл мимо Алены, даже не взглянув на неё, сел на своё место и налил себе водки.
Тётя Света тут же налетела:
— Дима, что мать сказала? Чего она хотела?
— Отвали, — буркнул он.
Лера смотрела на него с интересом. Кирилл оторвался от телефона.
— Чего там? — спросил брат.
— Нормально всё. Салат дорезали, — огрызнулся Дима и залпом выпил.
В этот момент из кухни вышла Лидия Михайловна. В руках она несла большое блюдо с нарезанным салатом, но все понимали — это только повод.
Она поставила блюдо на стол, выпрямилась и подняла руку, призывая к тишине.
— Дорогие гости, — сказала она громко. — Я хочу сказать тост. За свою невестку.
По залу пронёсся удивлённый гул.
Лидия Михайловна посмотрела на Алену, и в глазах у неё стояли слёзы.
— За Алену, — продолжала свекровь. — Которая делает больше для этой семьи, чем все мы, вместе взятые. Которая шьёт не тряпки, а красоту. Которая душу в каждую строчку вкладывает. И если я узнаю, — она обвела взглядом родственников, останавливаясь на каждом, — что кто-то здесь посмеёт над ней смеяться, я этого человека на порог не пущу. Никогда.
Она подняла бокал.
— А тебе, сынок, совет. Учись жену ценить. Пока не поздно.
В зале стояла мёртвая тишина.
Алена смотрела на свекровь, и слёзы текли по её щекам. Она не могла их остановить. Внутри всё дрожало.
Лера сидела белая, как мел. Тётя Света открывала и закрывала рот, как рыба. Дядя Гена смотрел в тарелку.
А Лидия Михайловна подошла к Алене, наклонилась и шепнула на ухо:
— Крепись, дочка. Это только начало.
Лидия Михайловна села на своё место во главе стола и жестом велела официантке наливать шампанское. Алена всё ещё не могла остановить слёзы. Она вытирала их салфеткой, но они текли снова. Стыдно было до ужаса, но остановиться не получалось.
Тишина за столом становилась тягучей, как мёд. Все делали вид, что ничего не случилось, но украдкой поглядывали то на именинницу, то на Диму, то на Алену.
Дядя Гена, которому неловкость была хуже голода, громко кашлянул и поднял рюмку.
— Ну, за именинницу! — провозгласил он. — Давайте выпьем, а то салат стынет.
Несколько человек подхватили, задвигались, зазвякали бокалами. Напряжение чуть отпустило, но в воздухе всё равно висело что-то тяжёлое.
Лера сидела с каменным лицом. Она не смотрела на Алену, но и на свекровь тоже. Кирилл листал ленту в телефоне, делая вид, что его это всё не касается. Тётя Света перегнулась через стол к какой-то родственнице и зашептала ей на ухо, кивая в сторону Лидии Михайловны.
Дима налил себе ещё водки, выпил и уставился в тарелку.
Алена сделала глубокий вдох. Надо было взять себя в руки. Она подняла голову и встретилась взглядом со свекровью. Лидия Михайловна смотрела на неё тепло, ободряюще, и от этого становилось легче.
— Алена, — позвала свекровь. — Ты курицу будешь? Белая, сочная, специально для тебя брала.
— Спасибо, — ответила Алена хрипло. — Я потом.
Она отпила воды, стараясь успокоиться. В голове билась одна мысль: зачем Дима это сделал? Зачем при всех? Что она ему такого сделала?
Рядом зашевелилась тётя Света. Она подсела поближе к Лере и заговорила вполголоса, но достаточно громко, чтобы соседи слышали:
— А чего это Лида так разошлась? Обычно она Диму не трогает. Вы с Кириллом у неё любимчики всегда были, а тут на тебе — невестку защищает.
Лера дёрнула плечом.
— Понятия не имею. Может, платье ей так понравилось? — усмехнулась она. — Хотя платье как платье. Я в бутике видела похожее за три тысячи.
— Да где ж за три? — вмешалась тётя Света. — Сейчас кружево знаешь сколько стоит?
— А я почём знаю. Я в этом не разбираюсь, — отрезала Лера. — У меня на это времени нет.
Алена слышала каждое слово. Раньше она бы промолчала, сделала вид, что не слышит. Но сейчас внутри что-то перевернулось. Может, поддержка свекрови придала сил, может, слёзы высушили страх.
— Лера, — позвала она негромко.
Лера обернулась, удивлённо подняв бровь.
— Чего?
— Ты, наверное, не в курсе, — сказала Алена спокойно. — Но в бутиках такие платья от восьми тысяч. А кружево ручной работы — от двух за метр. Так что если увидишь похожее за три, бери, не пожалеешь.
Наступила тишина. Тётя Света открыла рот. Лера побагровела.
— Ты что, меня учить вздумала?
— Я просто объяснила, — пожала плечами Алена. — Ты же сказала, что не разбираешься.
Лера хотела что-то ответить, но Кирилл тронул её за руку.
— Лер, успокойся.
— Это она пусть успокоится! — Лера повысила голос. — Сидит тут, строит из себя не пойми кого. Платье она сшила. Подумаешь, великое дело.
— Великое или нет, а маме нравится, — встрял Кирилл. Он отложил телефон и посмотрел на жену. — Хватит.
Лера дёрнулась, как от пощёчины. Она не привыкла, чтобы муж ей перечил, да ещё при всех. Но скандалить при свекрови не решилась. Замолчала, только сверкнула глазами в сторону Алены.
Тётя Света поняла, что разговор не задался, и быстро ретировалась обратно к дяде Гене, который уже клевал носом над тарелкой.
Алена перевела дух. Она сама не ожидала, что ответит Лере. Обычно она молчала, проглатывала, чтобы не обострять. Но сегодня словно прорвало.
Лидия Михайловна смотрела на неё с одобрением. Поймав взгляд Алены, она чуть заметно кивнула.
Время тянулось медленно. Гости начали выходить курить, кто-то танцевал под музыку, которую включил дядя Гена из колонки на телефоне. Алена сидела на месте, боялась встать, потому что ноги дрожали.
Дима за весь вечер больше не сказал ей ни слова. Он пересел к дальним родственникам и о чём-то говорил с ними, смеялся слишком громко, делал вид, что всё отлично.
Когда торт уже доедали, Лидия Михайловна подошла к Алене и взяла её за руку.
— Пойдём, дочка. Поможешь мне на кухне посуду собрать.
Алена послушно встала. Она поняла: свекровь хочет поговорить без лишних ушей.
На кухне было шумно от посудомоечной машины и гула вытяжки. Лидия Михайловна закрыла дверь, прислонилась к стене и выдохнула.
— Устала я, — призналась она. — От всего этого. От родни, от сыновей, от вечных склок. — Она помолчала. — Ты не думай, я не просто так за тебя вступилась. Я давно хотела, да всё повода не было. А сегодня он сам дал повод.
Алена стояла, не зная, что сказать.
— Садись, — свекровь указала на табуретку у стола. — Чай будешь? Тут заварка есть.
— Давайте я сама, — спохватилась Алена.
— Сиди. Я сама.
Лидия Михайловна поставила чайник, достала две чашки, налила кипяток. Села напротив.
— Я замуж вышла в девятнадцать, — начала она негромко. — За твоего свёкра, царство ему небесное. Он красивый был, статный, я влюбилась дура. А он... — она вздохнула. — Он меня быстро на место поставил. Я петь любила. У меня голос был, в школе на концертах солировала. А он сказал: не смей. Баба должна дома сидеть, детей растить, мужа встречать. Я и сидела.
Алена слушала, затаив дыхание. Свекровь никогда не рассказывала о прошлом.
— Я двадцать лет прожила, как в клетке. Он всё решал: что мне носить, с кем дружить, куда ходить. А когда умер, я выдохнула. Поздно, конечно. Жизнь прошла. — Лидия Михайловна помешала ложечкой чай. — А ты сегодня в этом платье... Я смотрю на тебя и себя молодую вспоминаю. Только ты другая. Ты своё дело делаешь, несмотря на него. Шьёшь. Я знаю, он тебе запрещает, но ты всё равно шьёшь.
Алена опустила глаза.
— Не запрещает, просто не понимает. Смеётся.
— Это одно и то же, — жёстко сказала свекровь. — Смех — он хуже запрета. Он душу убивает. Я это знаю.
Она помолчала, потом вдруг улыбнулась.
— Знаешь, я вчера платье твоё померила и в зеркало на себя посмотрела. И вспомнила, как в молодости мечтала в таком на сцену выйти. А потом забыла. И вот ты мне эту мечту вернула. Хоть на один вечер.
У Алены защипало в носу.
— Лидия Михайловна...
— Тётя Лида, — поправила свекровь. — Хватит официальностей. Мы теперь с тобой в одной лодке.
Они сидели на кухне, пили чай, и Алена чувствовала, как внутри разливается тепло. Никогда ещё она не была так близка со свекровью. Все десять лет замужества они были просто родственницами, которые видятся по праздникам. А теперь...
Дверь на кухню распахнулась. На пороге стояла Лера.
— Лидия Михайловна, там тётя Света спрашивает, где салфетки. — Она перевела взгляд на Алену, скривилась. — А вы тут чаи гоняете, а там гости.
Лидия Михайловна спокойно поднялась.
— Иду. Салфетки в буфете, в зале. Лерочка, ты не поможешь вынести посуду?
Лера поджала губы, но возразить не посмела. Подхватила поднос с грязными тарелками и вышла, громко цокая каблуками.
Алена хотела встать, но свекровь положила руку ей на плечо.
— Посиди ещё. Я сама. А ты... ты держись. Димка мой дурак, но он отойдёт. А эти... — она кивнула в сторону двери. — Не обращай внимания. Они никто.
Лидия Михайловна ушла, и Алена осталась одна на кухне. Сквозь шум вытяжки доносились голоса из зала. Кто-то смеялся, кто-то громко разговаривал. Обычный праздничный шум.
Алена смотрела на свою чашку и думала о том, что сказала свекровь. О её молодости, о запретах, о несбывшихся мечтах. И о себе. О том, что она тоже, наверное, могла бы стать кем-то, если бы не боялась. Если бы не слушала вечные насмешки.
В кармане завибрировал телефон. Алена достала — сообщение от подруги Наташи: «Ну как там юбилей? Не убила ещё никого?»
Алена усмехнулась, набрала ответ: «Пока нет. Но свекровь неожиданно за меня заступилась. Я в шоке».
Наташа ответила почти сразу: «Свекровь??? Та самая, которая всегда молчала? Офигеть. Расскажешь потом».
«Расскажу», — пообещала Алена.
Она убрала телефон и встала. Надо было возвращаться в зал. Неудобно долго прятаться.
Когда она вышла, гости уже расходились. Тётя Света с дядей Геной стояли в прихожей, надевали пальто. Дядя Гена был уже совсем пьян и пытался застегнуть пуговицы не на те петли. Тётя Света шипела на него.
Дима курил на крыльце, хотя в кафе было не положено. Алена увидела его силуэт через стеклянную дверь. Кирилл разговаривал с кем-то по телефону в углу зала. Лера стояла рядом с ним, нетерпеливо постукивая ногой.
Лидия Михайловна провожала гостей, благодарила, целовала в щёки. Выглядела она уставшей, но довольной.
Алена подошла к ней.
— Может, помочь убрать?
— Что ты, милая. Тут официанты уберут. Езжайте домой, поздно уже. Завтра воскресенье, отоспитесь.
— А Дима?
— А что Дима? Проспится, сам доедет. Ты садись за руль, ты же не пила?
— Не пила.
— Вот и хорошо. Иди, я ему скажу.
Но Дима сам вошёл в помещение, когда увидел, что Алена собирается. Он был хмурый, но уже не такой злой.
— Поехали, — буркнул он, проходя мимо.
Алена обернулась к свекрови.
— Спасибо вам, Лидия Михайловна. За всё.
— Тётя Лида, — напомнила та. — И не за что. Я правду сказала. Звони, если что.
Алена кивнула и вышла на улицу. Дима уже сидел в машине на пассажирском сиденье. Значит, действительно не собирался вести.
Она села за руль, завела двигатель. Дима молчал, уставившись в окно. Алена выехала с парковки и взяла курс на дом.
В салоне было темно, только свет фар выхватывал куски дороги. Мимо проплывали фонари, витрины закрытых магазинов, редкие прохожие.
Дима молчал. Алена тоже не начинала разговор. Она думала о том, что сейчас скажет ему. Или не скажет ничего. Просто приедет и ляжет спать. Утро вечера мудренее.
Но Дима заговорил сам.
— Ты чего матери наговорила? — спросил он глухо.
Алена удивилась.
— Я? Ничего.
— А чего она тогда взбеленилась? Все эти годы молчала, а тут вдруг за тебя горой. Ты ей что, понравиться решила? Платье сшила, угодила?
Алена сжала руль крепче.
— Дима, она сама попросила платье перешить. Я не навязывалась.
— Ага, как же. — Он заёрзал на сиденье. — Теперь она меня дураком считает. При всех опозорила.
— Ты сам себя опозорил, — тихо сказала Алена.
Дима резко повернулся к ней.
— Чего?
— Того. Вышел и начал надо мной смеяться при всех. Зачем? Что я тебе сделала?
— А что, нельзя уже пошутить? — Голос у него стал злым. — Ты вечно со своими тряпками, только о них и думаешь. Я пашу как лошадь, а ты дома сидишь и строчишь. Ночью не спишь, днём не спишь. А по дому кто делать должен? Я?
— Я всё делаю по дому, — ровно ответила Алена. — И готовлю, и убираю, и стираю. А шью я в свободное время. Моё хобби. У тебя тоже есть хобби — с друзьями в гараж ходить. Я же не смеюсь над тобой.
— Гараж — это дело. Машину ремонтируем, пользу приносим. А твоё шитьё — это баловство.
Алена промолчала. Спорить было бесполезно. Она это знала уже десять лет.
Они проехали ещё несколько кварталов в тишине. Потом Дима сказал:
— Ты мать против меня не настраивай. Поняла?
— Я никого не настраиваю.
— Смотри у меня. Она старенькая, мало ли что ей в голову взбредёт. А если она завещает что не мне? Из-за тебя?
Алена чуть не рассмеялась. Вот оно что. Он боится, что свекровь перепишет завещание. У Лидии Михайловны была двухкомнатная квартира в хрущёвке, дача и немного сбережений. Дима с Кириллом давно уже делили это наследство в уме, хотя свекровь была жива и здорова.
— Дима, ей пятьдесят пять. Она ещё лет тридцать проживёт. Какое завещание?
— А ты не знаешь, что ли? Она недавно к нотариусу ходила. Кирилл сказал.
Алена промолчала. Она ничего не знала про нотариуса. И знать не хотела.
Они въехали во двор, припарковались. Дима вылез первым, хлопнул дверью. Алена посидела ещё минуту, глядя на тёмные окна их квартиры на четвёртом этаже.
Потом выключила двигатель и пошла домой.
В квартире было душно. Дима уже лёг, отвернувшись к стене. Алена прошла в комнату, переоделась, легла на край кровати, стараясь не касаться его.
Она лежала и смотрела в потолок. Спать не хотелось. Перед глазами стояло лицо свекрови, её улыбка, когда она говорила про мечту.
Алена вдруг отчётливо поняла, что сегодня вечером что-то изменилось. Что-то важное. Она не знала, к чему это приведёт, но чувствовала: назад дороги нет.
В три часа ночи она встала, прошла на кухню, села за швейную машинку. Достала недоделанный заказ — платье для Наташиной сестры. Включила лампу и начала строчить.
Строчка ложилась ровно, игла мерно стучала. Алена успокаивалась. Только здесь, за машинкой, она была собой. Только здесь всё было правильно.
Утром в воскресенье Дима ушёл, не попрощавшись. Алена слышала, как хлопнула дверь, и вздохнула с облегчением. Она допила кофе, убрала посуду и снова села за шитьё.
Часов в одиннадцать позвонила Лидия Михайловна.
— Аленушка, ты как? — спросила она участливо.
— Нормально, тётя Лида. А вы?
— Да я-то ничего. Отсыпаюсь. Слушай, я чего звоню. Ты приходи сегодня ко мне в гости. Вечерком, чай попьём. Я пирог испекла.
Алена удивилась. Свекровь никогда не звала её просто так, без повода.
— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?
— Часикам к шести. Диму не бери, пусть дома сидит. Мы с тобой по-бабьи поговорим.
Алена улыбнулась.
— Приду.
Она положила трубку и посмотрела на недоделанное платье. Работы было ещё часа на два. Успеет.
И вдруг ей захотелось сшить что-то для свекрови. Не по заказу, а просто так. Может, красивый платок или накидку. В подарок. Без повода.
Она порылась в коробке с тканями и нашла кусок мягкого кашемира цвета слоновой кости. Тёплый, уютный. Из него получится отличная шаль.
Алена улыбнулась своим мыслям и взялась за работу.
Алена приехала к свекрови без пятнадцати шесть. В руках она держала свёрток с готовой шалью — успела доделать за час до выхода. Кашемир мягко переливался в свете уличных фонарей, когда она поднималась по лестнице хрущёвки на третьем этаже.
Лидия Михайловна открыла сразу, будто ждала у двери. На ней был красивый домашний костюм вишнёвого цвета, волосы уложены. В квартире пахло пирогами и ванилью.
— Заходи, заходи, дочка. — Свекровь обняла её и впустила внутрь. — Раздевайся, проходи на кухню. Я сейчас чайник поставлю.
Алена сняла пальто, повесила в прихожей. Огляделась. Она бывала здесь много раз, но всегда чувствовала себя гостьей, которую терпят только из вежливости. Сейчас всё было иначе. В воздухе висело что-то тёплое, почти родное.
На кухне стоял накрытый стол. Ваза с вареньем, тарелка с пирожками, печенье, конфеты. Лидия Михайловна хлопотала у плиты.
— Садись, садись. Я яблочный пирог испекла, по маминому рецепту. Ты яблоки любишь?
— Люблю, — улыбнулась Алена.
Она села за стол и положила свёрток на свободный стул. Лидия Михайловна обернулась, увидела.
— А это что?
— Это вам. Я днём сшила. Думала, может, пригодится.
Свекровь вытерла руки полотенцем, подошла, развернула. Шаль легла ей на ладони мягкой волной. Кашемир заструился, переливаясь.
— Господи... — выдохнула Лидия Михайловна. — Алена, ты что? Зачем?
— Просто так. Подумала, осенью холодно, а шаль тёплая. И цвет вам идёт.
Свекровь прижала шаль к груди. Глаза у неё заблестели.
— Дочка... Спасибо. Давно мне никто просто так подарков не делал. Только по праздникам, и то деньги деньгами.
Она осторожно повесила шаль на спинку стула, погладила.
— Красота какая. Я так не умею. Всю жизнь на работе, на кухне, а чтобы руками такое — нет. Ты талантливая, Аленушка.
— Спасибо, — тихо ответила Алена.
Лидия Михайловна села напротив, разлила чай по чашкам. Помолчала, потом заговорила:
— Я тебя зачем позвала. Поговорить хочу. По душам. Ты не думай, что я вчера сгоряча сказала. Я давно это всё в себе носила. Просто прорвало.
Алена слушала, не перебивая.
— Я на Диму твоего смотрю и вижу отца его. Тот тоже сначала смеялся, а потом и руку поднимать начал. — Она вздохнула. — Не часто, но бывало. Особенно когда выпьет. Я терпела, думала, дети, семья, куда я пойду. А теперь понимаю — зря терпела. Себя не сберегла.
Алена замерла с чашкой в руках.
— Он бил вас?
— Бывало. Не сильно, но бил. Пощёчины, толкнёт. Один раз за волосы оттаскал, когда я на концерт самодеятельности записалась без спроса. — Лидия Михайловна усмехнулась горько. — Я потом полгода волосы отращивала, лысину прятала.
Она помолчала, глядя в окно.
— Ты на Диму не обижайся сильно. Он в отца пошёл, но может и одуматься, если вовремя остановить. Я вчера остановила. Дальше ты сама должна.
Алена отставила чашку.
— Я не знаю как. Он не слышит меня.
— А ты не словами. Ты делом. — Свекровь подалась вперёд. — Ты шитьё своё не бросай. Что бы он ни говорил. Это твоё. Понимаешь? Моё у меня отняли, а ты своё не отдавай.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы.
— Я не бросаю, — сказала Алена. — Просто иногда так тошно становится. Думаю, зачем я всё это? Кому нужно?
— Себе нужно. — Лидия Михайловна накрыла её руку своей. — Я на тебя вчера смотрела, когда ты Лере ответила. Думаю: молодец, не промолчала. Раньше бы смолчала, а тут нет. Значит, рост в тебе есть.
Алена улыбнулась.
— Сама не ожидала. Просто внутри всё перевернулось. Думаю, сколько можно терпеть?
— Вот и не терпи. — Свекровь кивнула решительно. — Терпение знаешь к чему приводит? К тому, что на голову садятся и ноги свешивают.
Они обе рассмеялись.
Потом пили чай, ели пирог. Лидия Михайловна рассказывала о молодости, о работе на заводе, о том, как растила сыновей. Алена слушала и удивлялась: оказывается, они столько лет были рядом, а она ничего не знала об этой женщине.
— А вы почему раньше не говорили? — спросила Алена. — Ну, про всё это?
— А с кем говорить? Сыновья? У них свои жизни. Подруги? У кого поумирали, у кого разъехались. А ты, — она посмотрела внимательно, — ты первая, кто меня слушает. Не перебивает, не советует, как жить. Просто слушаешь.
Алена взяла её за руку.
— Тётя Лида, я всегда готова вас слушать. Звоните в любое время.
Свекровь кивнула, смахнула слезу.
— Ладно, раскисла я. Давай-ка ещё по чашке.
В половине девятого зазвонил телефон. Алена глянула на экран — Дима.
— Алло?
— Ты где? — голос у него был раздражённый.
— У твоей мамы. Она звала в гости.
Пауза.
— Чего ты там забыла?
— Чай пьём.
— А меня не позвали?
— Ты был занят. — Алена сказала это ровно, без вызова.
Дима хмыкнул.
— Ладно. Сиди. Я в гараже, поздно буду.
— Хорошо.
Она отключилась и встретила взгляд свекрови.
— Что?
— Ничего. Правильно ему ответила. Без злости, по делу. — Лидия Михайловна улыбнулась. — Учится моя девочка.
Алена улыбнулась в ответ.
Они просидели до десяти. Расставались уже в прихожей, и свекровь вдруг обняла её крепко, по-матерински.
— Ты приходи, когда хочешь. Без звонка. Просто стучись. У меня всегда есть что поесть и о чём поговорить.
— Спасибо, тётя Лида.
— И вот что. — Лидия Михайловна замялась, но потом решилась. — Ты это... Если что, ты знай. Я в случае чего за тебя горой. Поняла?
Алена кивнула, хотя не совсем поняла, что именно свекровь имеет в виду.
Она вышла на улицу, глубоко вдохнула прохладный осенний воздух. На душе было легко и чисто. Впервые за долгое время.
Дома было пусто и тихо. Дима действительно уехал в гараж и, видимо, планировал задержаться надолго. Алена разделась, прошла в комнату, включила лампу над швейной машинкой.
Работа ждала. Заказ от Наташиной сестры — платье на выпускной. Ткань струилась, переливалась, пальцы сами ложились на строчку.
Она шила и думала о сегодняшнем вечере. О том, как изменилась свекровь в её глазах. Раньше она казалась просто матерью мужа, строгой, немного чужой. А теперь — родной человек, почти подруга.
В половине двенадцатого в дверь позвонили. Алена удивилась — Дима обычно не звонил, у него были ключи. Она подошла к двери, глянула в глазок.
На лестничной клетке стояла Лера.
Алена открыла, не скрывая удивления.
— Лера? Ты чего?
Лера вошла, не дожидаясь приглашения. Сняла дорогое пальто, бросила на кресло в прихожей. Выглядела она взвинченной, под глазами размазалась тушь.
— Поговорить надо, — сказала она резко.
— Проходи, — растерянно ответила Алена.
Лера прошла на кухню, села за стол. Алена пошла за ней, чувствуя неладное.
— Случилось что?
— Случилось. — Лера достала из сумочки пачку сигарет, закурила прямо на кухне, хотя раньше никогда себе этого не позволяла. — Кирилл ушёл.
Алена опешила.
— Как ушёл?
— А вот так. Собрал вещи и ушёл. К матери своей, к Лидии Михайловне. Сказал, что ему нужно подумать.
Она затянулась, выпустила дым.
— Из-за чего?
— А ты не догадываешься? — Лера посмотрела на неё зло. — Из-за вчерашнего. Из-за тебя.
— Из-за меня? — Алена не верила своим ушам. — Я-то тут при чём?
— При том. Он вчера домой приехал и начал: почему ты с матерью так разговаривала? Почему Алену унижала? Она молодец, она платье сшила, она старается, а ты только нос дерёшь.
Лера смахнула слезу.
— Я ему говорю: ты что, за неё? А он: я за справедливость. Справедливость, представляешь? Десять лет вместе, а тут какая-то швея-надомница встала между нами.
Алена села напротив. В голове не укладывалось.
— Лера, я не хотела...
— А что ты хотела? — перебила Лера. — Ты вчера специально мне ответила? Чтобы Кирилл увидел, какая я плохая?
— Я ответила, потому что ты меня задела. Ты сказала про платье, что оно три рубля стоит. А я его три ночи шила.
— И что теперь? — Лера повысила голос. — Теперь все должны знать, какая ты замечательная? Мать твою защищает, муж мой теперь тебя защищает. А я крайняя оказалась?
Алена молчала, не зная, что сказать.
Лера затушила сигарету в пепельницу, которую Алена поставила перед ней, и вдруг заплакала.
— Я не знаю, что делать. Он сказал, что развод оформит, если я не изменюсь. Не изменюсь, понимаешь? А я такая, какая есть. Я юрист, у меня карьера, я не умею пироги печь и платья шить. Я делаю то, что умею. А он хочет, чтобы я другой стала.
Алена смотрела на неё и чувствовала странную смесь жалости и отстранённости. Ещё вчера эта женщина смотрела на неё свысока, а сегодня сидит на её кухне и плачет.
— Лера, я не знаю, чем помочь. Я не просила Кирилла за меня заступаться. Я вообще не понимаю, что происходит.
— А я понимаю, — всхлипнула Лера. — Это всё Лидия Михайловна. Она вчера при всех тебя захвалила, а меня носом ткнула. Кирилл и задумался. Думает теперь, что я плохая жена. А я хорошая! Я лучше всех!
Она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась в голос.
Алена сидела напротив и не знала, что делать. Протянуть руку? Обнять? Они никогда не были близки, и сейчас любое движение казалось фальшивым.
Она просто ждала, пока Лера выплачется.
Минут через пять та подняла голову, вытерла лицо салфеткой.
— Извини. Я не должна была сюда приходить. Просто некуда больше.
— Ничего, — тихо ответила Алена. — Хочешь чаю?
Лера посмотрела на неё удивлённо.
— Чаю?
— Ну да. Успокоительное.
Лера помолчала, потом кивнула.
— Давай.
Алена включила чайник, достала чашки. Лера сидела, глядя в одну точку.
— У вас с Димой как? — спросила она вдруг.
— По-разному, — уклончиво ответила Алена.
— Он тебя тоже не ценит, да?
Алена пожала плечами.
— Я не жалуюсь.
— А надо жаловаться, — неожиданно зло сказала Лера. — Надо, чтобы все знали, какие они козлы. А то ходят, считают себя пупами земли.
Она помолчала, потом добавила:
— Ты вчера молодцом была. Я бы на твоём месте тоже огрызнулась. Просто я привыкла, что ты молчишь всегда. А тут — раз, и ответила.
Алена разлила кипяток по чашкам, положила заварку.
— Я сама не ожидала.
— Значит, внутри у тебя есть стержень. — Лера взяла чашку, отхлебнула. — А я думала, ты тряпка. Извини.
— Бывает, — усмехнулась Алена.
Они сидели на кухне и пили чай, как старые знакомые. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Лера постепенно успокаивалась.
— Что мне делать? — спросила она. — Как его вернуть?
— Не знаю, — честно ответила Алена. — Я в чужих отношениях не советчик.
— А в своих?
— В своих тоже не очень.
Лера вздохнула.
— Ладно. Пойду я. Спасибо за чай.
Она встала, накинула пальто. У двери обернулась.
— Ты это... Если что, звони. Мы хоть и не подруги, но вместе как-то спокойнее.
Алена кивнула.
— Звони, если что.
Лера ушла, оставив после себя запах сигарет и ощущение, что мир перевернулся. Ещё вчера они были врагами, а сегодня пили чай на одной кухне.
Алена закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Голова шла кругом.
Она вернулась к швейной машинке, но работать расхотелось. Сидела, смотрела на недоделанное платье и думала.
В час ночи пришёл Дима. Пьяный, злой. Прошёл в комнату, не раздеваясь, плюхнулся на кровать.
— Ты почему свет жжёшь? — спросил он, не открывая глаз.
— Я не жгу. Это лампа над машинкой.
— Выключи. Спать мешает.
Алена выключила лампу. В темноте было слышно его тяжёлое дыхание.
— Дима, — позвала она тихо.
— Чего?
— Ты знаешь, что Кирилл от Леры ушёл?
Дима молчал долго, потом перевернулся на другой бок.
— Знаю. Звонил он. Сказал, к матери поехал.
— Из-за меня.
— Чего? — Он приподнялся на локте. — Ты тут при чём?
— Лера так думает. Что это я виновата.
Дима хмыкнул.
— Дура она. Кирилл сам давно хотел, просто повода не было. А тут мать при всех сказала, что Лера не права. Он и сорвался.
Алена молчала, переваривая.
— Ты про мать не думай, — добавил Дима. — Она у нас с характером. Если вобьёт что в голову, не переубедишь. Теперь ты у неё в любимицах ходишь.
— Я не просилась.
— Знаю. Но теперь так. Живи с этим.
Он снова лёг и через минуту захрапел.
Алена лежала в темноте и смотрела в потолок. В голове крутились события последних двух дней. Юбилей, скандал, разговор на кухне, шаль, Лера с её слезами. И странное чувство, что всё это не просто так. Что жизнь поворачивает куда-то, где будет по-другому.
Она не знала, хорошо это или плохо. Но одно знала точно: назад дороги нет.
Утром в понедельник позвонила Лидия Михайловна.
— Аленушка, ты не занята?
— Доброе утро, тётя Лида. Нет, я дома.
— Слушай, такое дело. Кирилл у меня ночевал. Говорит, поругался с Лерой. Ты не знаешь, что там?
Алена помолчала, решая, говорить или нет.
— Знаю. Лера вчера приходила ко мне.
— К тебе? — удивилась свекровь. — Зачем?
— Плакала. Говорит, Кирилл ушёл из-за меня.
В трубке повисла пауза.
— Из-за тебя? Глупости какие. — Голос свекрови стал жёстче. — Кирилл сам мужик взрослый, сам решения принимает. При чём тут ты?
— Я не знаю. Она так считает.
— Ладно, разберёмся. — Лидия Михайловна вздохнула. — Ты это... Ты не бери в голову. Это их дела. А ты ко мне сегодня приходи, если время есть. Я голубцы сделала.
Алена улыбнулась.
— Приду, тётя Лида. Спасибо.
Она положила трубку и посмотрела на швейную машинку. Работы было много. Но голубцы у свекрови были объеденье.
Алена встала, потянулась и пошла умываться. День начинался странно, но хорошо.
Алена пришла к свекрови в шестом часу вечера. В руках несла небольшой пакет с яблоками — купила по дороге, красные, наливные, какие Лидия Михайловна любила. Осенний ветер гнал по тротуарам жёлтые листья, небо хмурилось, обещая дождь.
Дверь открыл Кирилл.
Алена растерялась. Она не видела его с того самого юбилея, а теперь он стоял перед ней в домашней одежде, небритый, с красными от недосыпа глазами.
— Заходи, — сказал он хрипло и посторонился.
Алена вошла, разулась. Из кухни пахло голубцами и чем-то ещё, вкусным, домашним.
— Я, наверное, не вовремя? — спросила она неловко.
— Всё нормально. Мама ждёт.
Он прошёл вперёд, и Алена пошла за ним. Лидия Михайловна хлопотала у плиты, обернулась на звук шагов, улыбнулась.
— Аленушка, заходи, заходи. Сейчас кормить буду. — Она увидела пакет. — Ой, яблоки. Красивые какие. Спасибо, дочка.
Алена поставила пакет на стол, села на табуретку. Кирилл остался стоять у окна, глядя на улицу.
— Садись, чего ты стоишь? — Лидия Михайловна кивнула сыну. — Не маячь.
Кирилл послушно сел напротив Алены. Молчал, смотрел в стол.
— Ругались? — спросила свекровь буднично, раскладывая голубцы по тарелкам.
— А когда мы не ругались? — ответил Кирилл глухо.
— Я не про то. Сильно?
— Сильно. — Он поднял глаза на Алену. — Она к тебе приходила?
Алена кивнула.
— Приходила.
— И что сказала?
— Что ты ушёл из-за меня. Что я виновата.
Кирилл усмехнулся невесело.
— Дура. Я не из-за тебя ушёл. Я из-за неё ушёл.
Лидия Михайловна поставила перед ними тарелки, села сама.
— Рассказывай давай, — велела она сыну. — Хватит молчать.
Кирилл взял вилку, поковырял голубец, отложил.
— Я устал, мам. Понимаешь? Устал жить с человеком, которому всегда всё не так. Ей не так я зарабатываю, не так одеваюсь, не так разговариваю. Друзья мои ей не нравятся, работа моя ей не нравится. Я десять лет пытаюсь под неё подстроиться, а она всё недовольна.
Алена слушала молча. Она никогда не слышала, чтобы Кирилл так говорил. Обычно он был сдержан, спокоен, всегда на стороне Леры.
— А тут на юбилее, — продолжал он. — Она при всех начала тебя затирать, Алена. Я смотрю — ну зачем? Человек платье маме сшил, старался. А она: три рубля, бутик. Стыдно стало.
— Ты ей это сказал? — спросила Лидия Михайловна.
— Сказал. Дома сказал. А она в крик: ты за неё, ты против меня. И понеслось. Я собрал вещи и ушёл. Не могу больше.
Он замолчал. В кухне было слышно только тиканье часов.
— Алена здесь ни при чём, — добавил Кирилл тихо. — Ты не думай.
— Я и не думаю, — ответила Алена. — Просто Лера так считает.
— Лера много чего считает. — Он махнул рукой. — Пусть считает.
Лидия Михайловна вздохнула.
— А что дальше делать будешь?
— Не знаю. Поживу пока у тебя. Работать буду, там видно.
— Надолго ли?
— А какая разница? — Кирилл посмотрел на мать. — Ты же не выгонишь.
— Не выгоню. Но думать надо. Не мальчик уже.
— Знаю.
Они сидели и ели голубцы. Разговор не клеился. Алена чувствовала себя лишней, но уйти сейчас было бы неловко.
Кирилл вдруг посмотрел на неё внимательно.
— А ты как с Димой?
— Нормально, — ответила Алена, но по её лицу, видимо, было видно, что не очень.
— Он тебя тоже не ценит, да? — спросил Кирилл прямо.
— Кир, не лезь, — одёрнула его мать.
— Нет, пусть скажет. Я же вижу. Он на юбилее при всех... Я бы на его месте...
— Но ты не на его месте, — перебила Алена. — И не надо. Мы сами разберёмся.
Кирилл хмыкнул.
— Как знаешь.
После ужина Лидия Михайловна ушла мыть посуду, а Алена с Кириллом остались вдвоём. Он сидел, крутил в руках пустую чашку.
— Ты на него не злись сильно, — сказал он неожиданно. — Дима всегда таким был. Ещё в детстве. Если что не по нему — сразу в бутылку лезет. Отец его таким сделал.
— Я знаю, — тихо ответила Алена. — Мама рассказывала.
— Мама? — удивился Кирилл.
— Лидия Михайловна. Мы с ней говорили.
Кирилл посмотрел на неё с интересом.
— Вы теперь подруги?
— Похоже на то, — улыбнулась Алена.
Он покачал головой.
— Мама вообще ни с кем не дружит. А тут ты. Видно, что-то в тебе есть.
— Наверное, платье помогло, — пошутила Алена.
— Может, и платье. — Кирилл вдруг стал серьёзным. — Слушай, а можешь мне помочь?
— Чем?
— Лере подарок заказать. На день рождения. У неё через месяц. Я хочу что-то особенное. Не из магазина. Чтобы она поняла, что я... ну, не просто так ушёл. Чтобы подумала.
Алена удивилась.
— Ты хочешь ей подарок? После всего?
— Хочу. — Он посмотрел ей в глаза. — Я её люблю ещё. Просто жить так не могу. Но люблю. Понимаешь?
Алена понимала. Очень хорошо понимала.
— Что именно ты хочешь?
— Не знаю. Что-то красивое. Платье? Она любит наряжаться. Только ты не говори ей, что от меня. Я сам отдам.
Алена подумала.
— Я могу сшить. Но нужно знать размер, ткань выбрать, фасон. Это не быстро.
— Время есть. Месяц. Успеешь?
— Попробую.
Кирилл достал бумажник, вынул несколько купюр.
— Это задаток. А там посмотрим.
Алена отодвинула деньги.
— Потом посчитаем. Сначала надо решить, что шить.
Он убрал деньги, кивнул.
— Хорошо. Я подумаю и скажу. И ещё...
— Что?
— Ты это... Если с Димой что — обращайся. Я хоть и брат, но не дурак. Вижу, как он с тобой.
Алена кивнула, но ничего не ответила.
Она ушла от свекрови в девятом часу. На улице моросил дождь, пришлось бежать до остановки под навес. В автобусе было тепло и людно, кто-то ехал с работы, кто-то из гостей. Алена сидела у окна и смотрела на мокрые улицы, на огни витрин, на редких прохожих с зонтами.
Дома её ждал сюрприз.
Дима был трезвый и злой. Он сидел на кухне с телефоном и, когда Алена вошла, даже не поздоровался.
— Где была? — спросил он, не поднимая головы.
— У твоей мамы.
— Опять?
— А что такого?
Дима отложил телефон и посмотрел на неё в упор.
— Ты чего туда ходишь? Я же сказал — не надо.
— Ты сказал? — Алена сняла пальто, повесила в прихожей. — С каких пор ты мне указываешь, к кому ходить?
— С таких. — Он встал, подошёл к ней. — Мать моя. Если хочешь с ней общаться, я должен знать зачем.
Алена посмотрела на него спокойно.
— Мы чай пьём. Разговариваем. Ты против?
— Я против того, чтобы ты её против меня настраивала.
— Я никого не настраиваю. — Алена прошла на кухню, налила себе воды. — Ты сам себя настраиваешь.
Дима пошёл за ней.
— А Кирилл там был?
— Был.
— И о чём говорили?
— О жизни.
— Конкретно.
— Конкретно? — Алена обернулась. — Конкретно он заказал мне платье для Леры. На день рождения. Хочет помириться.
Дима опешил.
— Платье? Ты шить для Леры будешь?
— Да. А что?
— Ты с ума сошла? Она же тебя терпеть не может.
— Она ко мне приходила вчера. Плакала. — Алена села за стол. — Знаешь, люди иногда меняются.
Дима смотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Ты дура, что ли? Она при всех тебя унижала, а ты ей платье шить собралась?
— Я не ей. Я Кириллу. Это его заказ.
— Какая разница?
— Большая. — Алена допила воду. — Ты не понимаешь.
— Чего я не понимаю?
— Того, что люди могут прощать. И помогать. Даже если обидели.
Дима хмыкнул.
— Ну-ну. Посмотрим, как она это платье примет.
Он ушёл в комнату и включил телевизор. Алена осталась на кухне. Сидела, смотрела в окно на дождь и думала о том, что сказал Кирилл. Он любит Леру. Несмотря на всё. И хочет помириться.
А она? Она любит Диму? Наверное, да. Просто устала. Очень устала.
На следующий день позвонила Лера.
— Привет, — сказала она неуверенно. — Не занята?
— Нет, — ответила Алена. — Что случилось?
— Ничего. Я просто... — Лера запнулась. — Ты извини, что я вчера наговорила. Нервная была.
— Бывает.
— Кирилл у тебя не появлялся?
— Был. У мамы.
— Знаю. Я звонила Лидии Михайловне. Она сказала, что он у неё живёт. — Лера помолчала. — Он не звонит. Не пишет. Я не знаю, что делать.
Алена вздохнула.
— Лера, я не могу лезть в ваши отношения.
— Я не прошу лезть. Я просто... поговорить. Ты единственная, кто с ним сейчас общается. Может, скажешь ему что-то?
— Что именно?
— Что я люблю его. Что хочу, чтобы он вернулся. — Голос у Леры дрогнул. — Я без него плохо.
Алена молчала, собираясь с мыслями.
— Лера, он знает, что ты его любишь. Дело не в этом.
— А в чём?
— В тебе. В том, что ты его не слышишь.
Пауза.
— А ты слышишь своего?
— Я стараюсь. Не всегда получается.
— А он тебя?
— Не всегда.
Лера тихо заплакала в трубку.
— Что нам делать, Алена? Почему так всё сложно?
— Не знаю, — честно ответила Алена. — Наверное, потому что мы разные. И хотим разного.
— А чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы меня уважали. Чтобы моё дело не называли тряпками. Чтобы я могла шить и не бояться, что надо мной смеются.
— Просто?
— Просто. Для кого-то просто. Для меня — вся жизнь.
Лера всхлипнула.
— А я хочу, чтобы Кирилл мной гордился. А он не гордится. Ему всё равно, какие дела я выигрываю.
— Может, ему не дела нужны, а ты?
— Я и есть мои дела, — ответила Лера горько. — Без них я никто.
— Неправда. Ты жена. Ты женщина. Ты просто Лера.
Лера замолчала надолго. Алена ждала.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Я позвоню ещё. Можно?
— Можно.
Лера отключилась. Алена положила телефон и посмотрела на швейную машинку. Там лежала ткань для Лериного платья. Она ещё не знала, каким оно будет, но уже чувствовала — что-то важное.
Вечером пришёл Дима. Молча сел ужинать, молча поел, молча ушёл в комнату. Алена не стала ничего спрашивать. Она сидела за машинкой и строчила. Строчка ложилась ровно, игла мерно стучала.
В половине двенадцатого он вышел на кухню, сел напротив.
— Надо поговорить, — сказал он.
Алена выключила лампу, повернулась.
— Давай.
— Я вчера наговорил лишнего. Про мать, про Кирилла. Извини.
Она удивилась. Дима извинялся крайне редко.
— Ладно, — ответила она осторожно.
— Но ходить к ней постоянно не надо. Она моя мать, не твоя.
— Она теперь и моя тоже, — тихо сказала Алена. — Она так сказала.
Дима дёрнул щекой.
— Мать много чего говорит.
— Ты злишься, что мы подружились?
— Я злюсь, что ты без меня туда ходишь. Меня не зовёшь.
Алена посмотрела на него внимательно.
— Ты бы пошёл?
— Не знаю. Может, и пошёл.
— А зачем тебе? Ты же с ней и так видишься.
— Вижусь. Но не так. — Он помялся. — Она с тобой разговаривает по-другому. Как с человеком. А со мной — как с ребёнком.
Алена поняла. Он ревновал. К собственной матери.
— Дима, она тебя любит. Просто по-своему.
— Знаю. Но с тобой ей интереснее.
— Потому что мы говорим о разном. О жизни, о прошлом, о мечтах. А с тобой она говорит о быте.
Дима молчал долго. Потом встал.
— Ладно. Ходи, если хочешь. Но меня не забывай.
— Не забуду, — пообещала Алена.
Он ушёл в комнату, а она осталась сидеть. Странный разговор. Странный вечер. Странная жизнь.
Утром позвонила Лидия Михайловна.
— Аленушка, ты сегодня придёшь?
— Не знаю, тётя Лида. Димка дома.
— А ты его бери. Приходите вдвоём. Я борщ сварила.
Алена улыбнулась.
— Хорошо. Скажу ему.
— Скажи. А то ходит злой, как чёрт. Пусть приходит, поест нормально.
Вечером они пришли вдвоём. Дима сначала упирался, но потом согласился. Всю дорогу молчал, смотрел в окно троллейбуса.
Лидия Михайловна встретила их радушно. Накормила борщом, напоила чаем. Кирилла не было — уехал на встречу с клиентом.
— Ну что, сынок, — спросила свекровь у Димы. — Как жизнь?
— Нормально, — буркнул он.
— Работаешь?
— Работаю.
— А жену бережёшь?
Дима покосился на Алену.
— Берегу.
— А то смотрю, она у тебя худенькая. Кормить надо лучше.
— Я кормлю.
— Кормишь, а она всё худеет. — Лидия Михайловна вздохнула. — Ты, Димка, смотри. Не обижай её. Она у тебя золотая.
— Знаю, мам.
— Знаешь, а языком болтаешь. — Она налила ему ещё чаю. — Ладно, живите. Я не указ.
Они просидели до девяти. Уходили вместе, под руку. Дима нёс банку с вареньем, которую сунула свекровь.
— Ну что, — сказал он на улице. — Мир?
— Мир, — ответила Алена.
И они пошли к остановке, и было темно, и пахло осенью, и Алена вдруг подумала, что, может быть, всё налаживается.
Но она ошиблась.
После того вечера у свекрови жизнь вошла в странное русло. Дима стал тише. Не хамил, не цеплялся, но и теплее не стал. Просто существовал рядом, как сосед по коммуналке. Алена привыкла. Она работала, шила, ездила к Лидии Михайловне, иногда встречалась с Лерой.
Лера звонила часто. Сначала просто плакала в трубку, потом начала приезжать. Они сидели на кухне, пили чай, и Лера рассказывала о своей жизни. Оказывается, у неё тоже всё было непросто. Родители развелись, когда ей было двенадцать, мать работала сутками, отца она почти не видела. Карьера стала единственным способом доказать, что она чего-то стоит.
— Я же не со зла, — говорила Лера, размешивая сахар в чашке. — Я просто привыкла, что меня ценят за то, что я делаю. А Кириллу это не надо. Ему надо, чтобы я дома сидела и борщи варила.
— Он не просит борщи, — возражала Алена. — Он просит, чтобы ты его слышала.
— А я слышу. Я всё слышу. Только не понимаю, как быть другой. Я такая, какая есть.
Они спорили, мирились, снова спорили. И в этих разговорах Алена вдруг поняла, что Лера не враг. Она просто другой человек, со своими тараканами и болью.
Платье для неё Алена шила вечерами. Выбрала тёмно-синий шёлк, глубокий, как ночное небо. Фасон — простой, но элегантный, с открытыми плечами. Лера должна была в нём почувствовать себя не юристом, а женщиной.
Кирилл звонил каждый день, спрашивал, как идёт работа. Алена отчитывалась, но деталей не раскрывала. Пусть будет сюрприз.
Лидия Михайловна тоже интересовалась.
— Ну что, скоро готово? — спросила она в очередной приезд.
— Почти. Осталась отделка.
— Покажешь?
— Нет, тётя Лида. Секрет.
Свекровь улыбнулась.
— Ну-ну. А мне, между прочим, Кирилл сказал, что ты ему без денег шьёшь. Задаток вернула.
— Вернула. Неудобно как-то брать.
— Правильно. Свои же люди. — Лидия Михайловна помолчала. — А ты про нас не забывай. Мы теперь одна семья.
Алена кивнула, но в душе шевельнулось сомнение. Одна семья? А Дима? Он всё ещё был чужим, хотя жил в одной квартире.
В середине октября случилось то, чего никто не ждал.
Алена сидела за машинкой, доделывала платье для Леры. Осталось пришить последние пуговицы. Дима был в гараже, обещал вернуться поздно. В дверь позвонили.
На пороге стояла незнакомая женщина. Лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в строгом пальто. В руках — кожаная папка.
— Алена Сергеевна? — спросила она официально.
— Да.
— Я нотариус, Петрова Ирина Викторовна. Могу я войти?
Алена растерянно посторонилась. Женщина прошла в прихожую, огляделась.
— Я по поводу завещания Лидии Михайловны Соколовой. Вашей свекрови.
У Алены сердце ухнуло в пятки.
— С ней что-то случилось?
— Нет-нет, с ней всё в порядке. — Нотариус улыбнулась ободряюще. — Просто Лидия Михайловна на днях была у меня и внесла изменения в завещание. Вас это касается напрямую. Я должна вручить вам уведомление.
Она достала из папки конверт, протянула Алене.
— Здесь официальное извещение. Вскройте, пожалуйста, при мне.
Алена взяла конверт дрожащими руками. Распечатала. Внутри был лист с гербовой печатью и текстом, от которого у неё потемнело в глазах.
«…в случае моей смерти завещаю принадлежащую мне двухкомнатную квартиру, расположенную по адресу… Алене Сергеевне Соколовой, невестке…»
Дальше она читать не могла. Подняла глаза на нотариуса.
— Это… это правда?
— Да. Лидия Михайловна оформила всё юридически грамотно. Вы единственная наследница квартиры. Сыновья получат дачу и сбережения, но квартира отходит вам.
Алена села на пуфик в прихожей. Ноги не держали.
— Но почему? У неё же есть дети…
— Этот вопрос не ко мне. Я только исполнитель. — Нотариус протянула визитку. — Если будут вопросы, звоните. Всего доброго.
Она ушла, а Алена осталась сидеть с листом в руках. В голове не укладывалось. Квартира? Ей? За что?
Первым порывом было позвонить Лидии Михайловне. Но Алена остановила себя. Не по телефону. Надо ехать, говорить лично.
Она оделась, выскочила на улицу. В автобусе трясло, мысли путались. Зачем свекровь это сделала? Что скажут Дима и Кирилл? Они же её возненавидят.
Лидия Михайловна открыла дверь спокойно, будто ждала.
— Заходи, дочка. Я знала, что ты придёшь.
— Тётя Лида, — выдохнула Алена. — Зачем? Зачем вы это сделали?
Свекровь провела её на кухню, усадила. Сама села напротив.
— А затем, что так правильно.
— Но у вас же сыновья. Они ваши дети. А я кто?
— Ты моя дочь, — просто ответила Лидия Михайловна. — Может, не по крови, но по духу. Ты единственная, кто меня понял. Кто слушал. Кто не требовал, а просто был рядом.
Алена смотрела на неё и не верила.
— А Дима? А Кирилл? Они обидятся.
— Пусть обижаются. — Свекровь усмехнулась. — Они всю жизнь считали, что я им должна. Квартиру, дачу, деньги. А я им ничего не должна. Я мать, я их вырастила, выучила. А теперь хочу, чтобы моё добро досталось тому, кто его заслужил.
— Но я не заслужила, я просто…
— Ты просто шила мне платья, — перебила Лидия Михайловна. — Ты просто приходила, когда я звала. Ты просто разговаривала со мной, как с человеком. А они, — она махнула рукой в сторону, — они только и ждали, когда я умру, чтобы поделить.
У Алены защипало в носу.
— Тётя Лида, я не могу это принять.
— Можешь. И примешь. Я не отменю завещание. И не проси.
Они сидели молча. За окном темнело, на кухне горела только маленькая лампа над столом.
— Дима узнает, — сказала Алена тихо. — И что тогда?
— А что тогда? — Лидия Михайловна пожала плечами. — Либо примет, либо нет. Это его выбор. Ты здесь ни при чём.
— Но он же мой муж.
— Вот именно. Муж. А не хозяин. Если он тебя любит, он поймёт. А если нет — значит, не любит.
Алена закрыла лицо руками.
— Я не знаю, что делать.
— А ничего не делай. Живи дальше. Шей. Дружбу со мной води. А о завещании забудь. Я ещё жива, слава богу.
Она встала, поставила чайник.
— Будешь чай? Я пирог вчера испекла.
Алена кивнула сквозь слёзы.
Они пили чай, говорили о пустяках, но в голове у Алены всё время крутилась одна мысль: что скажет Дима? И как теперь жить с этим знанием?
Домой она вернулась в одиннадцатом часу. Дима уже был дома, сидел на кухне с телефоном. Увидел её, нахмурился.
— Где была?
— У мамы.
— Опять?
— Да.
Он отложил телефон, посмотрел внимательно.
— Ты плакала?
— Нет. Просто устала.
— А чего так долго?
— Разговаривали.
Дима хмыкнул, но ничего не сказал. Алена прошла в комнату, села за машинку. Работать не хотелось. Она просто сидела и смотрела на недоделанное платье Леры.
Дима зашёл следом.
— Что с тобой? — спросил он. — Ты сама не своя.
— Всё нормально, — ответила она, не оборачиваясь.
— Не ври. Я же вижу.
Алена молчала. Сказать? Не сейчас. Не так. Надо подумать.
Дима подошёл ближе, положил руку ей на плечо.
— Алён, если что-то случилось, скажи.
Она подняла на него глаза. Впервые за долгое время он смотрел не зло, не раздражённо. Просто смотрел.
— Ничего не случилось, — соврала она. — Устала просто.
— Ложись спать. Завтра выходной, выспишься.
— Лягу.
Он ушёл в ванную, а Алена осталась сидеть. Решение пришло внезапно: она ничего не скажет. Пока. Пусть свекровь сама объявит, если захочет. А она не будет вмешиваться.
Но судьба распорядилась иначе.
В воскресенье утром позвонила Лера. Голос у неё был взволнованный.
— Алена, ты слышала?
— Что?
— Лидия Михайловна завещание переписала. Всю квартиру тебе.
Алена замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Мне Кирилл сказал. Ему нотариус звонила, уведомление прислала. Они с Димой теперь на ушах стоят.
У Алены похолодело внутри.
— Что значит на ушах?
— То и значит. Кирилл рвёт и мечет. Говорит, мать из ума выжила. А Дима, наверное, скоро к тебе приедет.
— Дима? Он же здесь.
— Ну, значит, уже приехал. — Лера вздохнула. — Держись, подруга. Теперь начнётся.
Она отключилась, а Алена осталась стоять посреди кухни с телефоном в руке.
Из комнаты вышел Дима. Бледный, злой.
— Ты знала? — спросил он глухо.
— Что?
— Не прикидывайся. Про завещание.
Алена молчала.
— Знала, — понял он по её лицу. — И молчала. Сидела тут, втирала мне про усталость.
— Дима, я не могла…
— Чего не могла? Сказать, что моя мать решила тебе квартиру отписать? Мою квартиру? Нашу?
— Это не наша. Это её.
— Заткнись! — рявкнул он. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты её обработала, ты ей в уши дула, ты…
— Я ничего не делала! — Алена повысила голос. — Она сама решила. Я узнала вчера, когда нотариус пришла.
— Нотариус? — Дима опешил. — К тебе нотариус приходила?
— Да. С уведомлением.
— И ты молчала?!
— Я не знала, как сказать.
Он заметался по кухне, как зверь в клетке.
— Ты хоть представляешь, что теперь будет? Кирилл мне уже звонил, орал, что я специально тебя подослал. Что мы вместе мать разводим. А я ни сном ни духом!
— Я никого не подсылала.
— Ага, конечно. — Он остановился, посмотрел на неё в упор. — Ты всегда была тихоней, да? Молчала, терпела. А сама вон какую комбинацию провернула.
Алена почувствовала, как внутри закипает злость.
— Какую комбинацию? Я десять лет терпела твои насмешки. Твоё хамство. Твоё вечное недовольство. А она единственная, кто меня пожалел. Кто оценил. И теперь ты меня обвиняешь?
— А кого мне обвинять? — заорал он. — Мать? Она старенькая, ей всякое в голову лезет. А ты молодая, ты могла отказаться!
— Отказаться? — Алена встала. — Ты предлагаешь мне отказаться от квартиры, которую мне подарили?
— Это не тебе подарили. Это нашу семью обокрали!
— Вашу семью? — Она усмехнулась горько. — А я кто? Не семья?
— Ты жена. А квартира — материно. Она должна детям отойти. По закону.
— По закону она может делать что хочет. Имеет право.
Дима подошёл вплотную. Глаза у него были бешеные.
— Ты откажешься. Поняла? Пойдёшь к нотариусу и напишешь отказ.
— Не пойду.
— Что?
— Не пойду, — повторила Алена твёрдо. — Я уважаю выбор твоей матери. Если она так решила, значит, так надо.
Дима сжал кулаки. Алена смотрела ему в глаза и не отводила взгляд. Внутри всё дрожало, но она держалась.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Очень пожалеешь.
Он развернулся и вышел из кухни. Хлопнула дверь в прихожей — ушёл.
Алена опустилась на табуретку. Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле. Она понимала, что сейчас произошло что-то непоправимое.
Через час позвонил Кирилл.
— Алена, привет. — Голос у него был усталый. — Ты извини, что я так… Нервы ни к чёрту.
— Понимаю.
— Дима у тебя?
— Ушёл.
— Ко мне? — Он помолчал. — Ладно, разберёмся. Ты это… Не думай плохо. Я не злюсь на тебя. Мать сказала, что это её решение. Я спорить не буду.
— Правда? — удивилась Алена.
— Правда. Она взрослая. Имеет право. — Он вздохнул. — Обидно, конечно. Но не на тебя. На себя, наверное. Надо было чаще к ней заезжать.
— Ты заезжал.
— Мало. Работа, Лера, вечно некогда. А ты нашла время. Вот и результат.
Они поговорили ещё немного и попрощались. Алена положила трубку и долго сидела, глядя в стену.
Вечером пришла Лера.
— Я так и знала, — сказала она с порога. — Знала, что скандал будет. Дима где?
— Ушёл. Наверное, к Кириллу.
— А ты как?
— Нормально. — Алена улыбнулась через силу. — Держусь.
— Молодец. — Лера обняла её. — Ты сильная. Я бы уже ревела.
— Я тоже реву. Внутри.
Они сидели на кухне, пили чай. Лера рассказывала, как Кирилл метал громы и молнии, когда узнал. А потом вдруг успокоился и сказал: «Мать знает, что делает».
— Он вообще изменился в последнее время, — говорила Лера. — Мягче стал. Задумчивый. Может, это ты на него повлияла?
— Я?
— Ну да. Вы же общаетесь.
— Мы просто разговариваем.
— Вот именно. Разговариваете. А мы с ним не разговаривали годами. Только ругались.
Алена смотрела на неё и думала, как странно всё повернулось. Ещё месяц назад они были чужими, а теперь сидят вместе, пьют чай и обсуждают мужей.
В одиннадцатом часу позвонил Дима.
— Я у Кирилла, — сказал он коротко. — Сегодня не приду.
— Хорошо.
— Ты… — он запнулся. — Ты там это… Не переживай сильно. Я погорячился.
— Ладно.
— Завтра приеду, поговорим.
— Хорошо.
Он отключился. Алена посмотрела на Леру.
— Завтра приедет. Говорить будет.
— Будешь с ним говорить?
— Буду. Надо.
— Держись. — Лера сжала её руку. — Если что — звони. Я приеду.
— Спасибо.
Лера ушла, и Алена осталась одна. В пустой квартире было тихо. Только швейная машинка стояла в углу, дожидаясь хозяйку.
Алена подошла к ней, погладила рукой. Бабушкина «Чайка». Сколько всего она перешила на ней. Сколько ночей провела вот так, одна, при свете лампы.
Она села и включила машинку. Мотор зажужжал привычно, успокаивающе. Алена взяла платье для Леры — осталось пришить последние пуговицы. Игла застучала, строчка ложилась ровно.
В два часа ночи платье было готово. Алена повесила его на плечики, отступила на шаг. Тёмно-синий шёлк переливался в свете лампы. Красиво. Очень красиво.
Она представила, как Лера наденет его. Как увидит себя в зеркале. Как поймёт, что она не только юрист, но и женщина. Красивая, желанная, любимая.
Алена улыбнулась своим мыслям и выключила свет.
Утром пришёл Дима. Хмурый, невыспавшийся, но спокойный.
— Поговорим? — спросил он.
— Поговорим.
Они сели на кухне. Дима долго молчал, собираясь с мыслями.
— Я вчера наговорил лишнего, — сказал он наконец. — Извини.
— Ладно.
— Но ты пойми. Для меня это удар. Мать всегда говорила, что квартира нам с Кириллом достанется. А тут вдруг…
— Я понимаю.
— И я не верю, что ты её специально обработала. Ты не такая.
Алена молчала.
— Но и принять это не могу. — Он поднял на неё глаза. — Ты моя жена. Как мы жить будем, если у тебя квартира будет, а у меня нет?
— Это не у меня. Это у нас. Мы же семья.
— Семья, — усмехнулся он. — А если мы разведёмся? Тогда что?
Алена похолодела.
— Ты хочешь развестись?
— Я не хочу. Но ты подумай. Квартира твоя. Если что, ты меня выгонишь, и я ни с чем останусь.
— Дима, я никогда…
— Не знаю. — Он покачал головой. — Я не знаю, что будет завтра. И ты не знаешь. А мать своим завещанием поставила между нами стену.
Алена смотрела на него и понимала: он прав. Это стена. И её не обойти.
— Что ты предлагаешь? — спросила она тихо.
— Не знаю. — Он встал, подошёл к окну. — Мне надо подумать. Давай пока поживём как живём. А там видно будет.
— Хорошо, — ответила она.
Но внутри уже всё сжалось от предчувствия. Это не конец. Это только начало конца.
Прошло три недели с того дня, как нотариус принесла известие о завещании. Три недели, которые перевернули всё.
Дима жил в квартире, но словно бы отдельно. Возвращался поздно, уходил рано, разговаривал только по делу. Алена не лезла. Она работала. Заказов стало больше — после истории с платьем для свекрови о её таланте узнали знакомые знакомых. Кто-то просил подшить, кто-то просил сшить с нуля. Денег пока было немного, но дело двигалось.
Лера приходила почти каждый день. Они подружились так, как не дружили никогда. Лера рассказывала о судебных заседаниях, Алена — о тканях и фасонах. Странный союз, но он работал.
Кирилл тоже звонил часто. Спрашивал, как дела, не нужно ли помочь. Алена чувствовала его заботу, но держала дистанцию. Хватало и своих проблем.
Лидия Михайловна чувствовала себя прекрасно. Она словно помолодела, шутила, смеялась, пекла пироги и звала в гости. На тему завещания никто не заговаривал. Но все знали — это теперь висит в воздухе.
В один из вечеров Лера пришла особенно взволнованная.
— Алена, завтра день рождения, — сказала она с порога. — Мой день рождения. Я так и не знаю, что мне делать. Кирилл молчит. Ни звонка, ни намёка.
— А ты ему звонила?
— Нет. Гордость не позволяет.
Алена улыбнулась.
— Гордость — плохой советчик. Позвони.
— Не могу. — Лера села на табуретку, сбросила туфли. — Я лучше у тебя посижу. Спрячусь от всего мира.
— Сиди. — Алена налила чай. — Только знаешь, у меня для тебя кое-что есть.
Она вышла в комнату и вернулась с большим пакетом. В нём лежало платье, упакованное в тонкую бумагу.
— Это тебе. От Кирилла.
Лера замерла.
— Что?
— Подарок. Он заказал мне месяц назад. Попросил сшить что-то особенное. Чтобы ты поняла, как он тебя любит.
Лера дрожащими руками развернула бумагу. Тёмно-синий шёлк блеснул в свете кухонной лампы.
— Господи... — выдохнула она. — Алена... Это...
— Примерь. Если что-то не так, я подошью.
Лера встала, приложила платье к себе. Смотрела в маленькое зеркальце на стене.
— Я не знаю, что сказать. Это самое красивое платье в моей жизни.
— Это не я. Это Кирилл. Он выбирал ткань, фасон, цвет. Я только шила.
Лера вдруг заплакала.
— Дура я, — всхлипнула она. — Столько лет его пилила, а он вон какой. Помнит, любит, заботится.
— Позвони ему, — тихо сказала Алена. — Прямо сейчас.
Лера достала телефон, набрала номер. Голос у неё дрожал.
— Кир, это я... Да, спасибо... Я получила... Нет, не видела ещё, но уже знаю... — Она слушала, и лицо её менялось. — Ты приедешь? Завтра? Да, конечно... Я тоже... Я тебя тоже...
Она отключилась и посмотрела на Алену глазами, полными слёз.
— Приедет. Завтра. На мой день рождения. Сказал, что хочет всё начать заново.
— Я рада, — искренне ответила Алена.
Они обнялись. И в этом объятии было всё: прошлые обиды, нынешняя дружба и надежда на будущее.
На следующий день Алена сидела дома и думала о своём. Дима с утра ушёл в гараж, даже не спросив, как у неё дела. Она привыкла. Но внутри всё равно ныло.
В обед позвонила Лидия Михайловна.
— Аленушка, приезжай. Пирог с капустой испекла. И поговорить надо.
— Еду, — ответила Алена.
Свекровь встретила её как всегда радушно. Накормила, напоила, а потом села напротив и посмотрела внимательно.
— Ну, рассказывай. Как вы с Димкой?
— Никак, — честно ответила Алена. — Живём как соседи.
— Я так и думала. — Лидия Михайловна вздохнула. — Это я виновата. Со своим завещанием.
— Нет, тётя Лида. Не вы. Мы сами.
— Может, и сами. Но я подлила масла. — Она помолчала. — Знаешь, я всё думаю. Может, зря я это сделала? Может, не надо было?
— Надо, — вдруг твёрдо сказала Алена. — Вы имеете право распоряжаться своим добром как хотите. И если я для вас что-то значу, я это принимаю с благодарностью. Но если вы хотите изменить...
— Не хочу, — перебила свекровь. — Я хочу, чтобы вы с Димкой помирились.
— А это уже от нас зависит.
Лидия Михайловна кивнула.
— Ладно. Живите как знаете. Я в ваши дела больше лезть не буду.
Они пили чай, и Алена вдруг подумала: а ведь это, наверное, последний такой спокойный вечер. Потому что что-то должно было случиться.
И случилось.
Вечером, когда она вернулась домой, Дима сидел на кухне. Трезвый, спокойный, с каким-то странным выражением лица.
— Садись, — сказал он. — Поговорить надо.
Алена села. Сердце забилось быстрее.
— Я много думал в последнее время, — начал Дима. — О нас. О тебе. О том, что я натворил.
Она молчала, ждала.
— Я дурак, Алён. Я это понял. Всю жизнь считал, что ты должна быть такой, как я хочу. А ты не должна. Ты другая. Ты лучше.
У Алены защипало в носу.
— Я не лучше. Я просто я.
— Вот именно. — Он взял её за руку. — Ты просто ты. А я тебя не видел. За своими тараканами не видел.
Она смотрела на их руки, сцепленные на столе. Давно он так не делал.
— Я про квартиру тоже думал, — продолжил Дима. — Мать права. Это её жизнь, её добро. А я повёл себя как последний жлоб.
— Ты испугался, — тихо сказала Алена. — Я понимаю.
— Испугался. Думал, ты теперь меня выгонишь, квартиру заберёшь. А потом понял: если ты захочешь выгнать, выгонишь и без квартиры. Дело не в метрах.
Алена смотрела на него и видела, как ему трудно это говорить. Дима вообще не умел говорить о чувствах.
— Я не хочу тебя выгонять, — ответила она. — Я хочу, чтобы мы были семьёй. Настоящей.
— А я хочу, чтобы ты шила, — вдруг сказал он. — Всё, что хочешь. Хоть ночами. Хоть днями. Я больше никогда не скажу про тряпки. Честно.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Правда?
— Правда. Я вчера у Кирилла был. Он мне про платье рассказал, что ты для Леры сшила. И про то, как она плакала от счастья. И я понял: ты не просто строчишь. Ты людям душу даришь. А я смеялся.
Он замолчал, потом добавил:
— Прости меня, Алён. Если сможешь.
Алена сжала его руку.
— Смогу.
Они сидели на кухне, и впервые за долгое время между ними не было стены. Была усталость, была боль, но было и что-то новое. То, что только начинало расти.
На следующий день позвонила Лера.
— Алена, спасибо тебе! — закричала она в трубку. — Кирилл вернулся! Мы помирились! И всё благодаря тебе!
— Не благодаря мне, — улыбнулась Алена. — Благодаря вам самим.
— Нет, ты не понимаешь. Он приехал, увидел меня в этом платье, и у него глаза стали другие. Он сказал, что я самая красивая. Что он дурак, что ушёл. Что больше никогда. — Лера всхлипнула. — Алена, я так счастлива!
— Я рада, Лера. Очень рада.
— Мы завтра к Лидии Михайловне едем. Мириться. Ты приедешь?
— Приеду.
Они отключились, и Алена долго сидела с телефоном в руке. Всё налаживалось. У Леры, у Кирилла, у неё с Димой. Даже свекровь, кажется, обрела покой.
Но жизнь — штука непредсказуемая.
Через неделю позвонила Наташа, подруга.
— Алёнка, ты слышала новость?
— Какую?
— В нашем доме первый этаж продают. Помещение под магазин. Там раньше продуктовая была, а теперь пустует. Хозяйка уезжает, продаёт дёшево.
— И что? — не поняла Алена.
— Ты что, не понимаешь? — Наташа аж задохнулась от возбуждения. — Это же твой шанс! Мастерская! Ты же всегда мечтала!
Алена замерла. Мастерская. Своё помещение, куда можно поставить машинки, принимать заказы, работать не на кухне, а в нормальном месте.
— Дёшево — это сколько?
— Двести тысяч. За двадцать метров.
Двести тысяч. Для Алены это были огромные деньги. У неё было отложено тысяч тридцать. Не больше.
— Наташ, у меня нет таких денег.
— А ты подумай. Может, найдутся. В кредит взять или у кого занять.
Алена положила трубку и задумалась. Кредит — это проценты, это кабала. Занять — у кого? У родителей? Они сами еле сводят концы с концами. У свекрови? Неудобно, она и так уже столько сделала.
Вечером она рассказала Диме.
— Двести тысяч, — присвистнул он. — Это много.
— Знаю. Но если не взять сейчас, потом не будет.
Дима молчал, глядя в стену.
— А сколько у тебя есть?
— Тридцать.
— Мало.
— Знаю.
Он встал, прошёлся по кухне.
— Слушай, у меня есть кое-какие накопления. На чёрный день. Там тысяч пятьдесят.
Алена удивилась.
— У тебя?
— А что ты думала? Я тоже коплю иногда. Не всё на гараж уходит.
Она улыбнулась.
— Спасибо. Но этого всё равно мало.
— А если у матери попросить? — предложил Дима. — У неё есть. Она говорила, на книжке лежат.
— Неудобно.
— А брать в кредит удобно? — он покачал головой. — Ты поговори с ней. Она тебя не пошлёт.
На следующий день Алена поехала к свекрови.
Лидия Михайловна выслушала внимательно, потом достала из серванта сберкнижку.
— Сто двадцать у меня есть, — сказала она. — Бери.
— Тётя Лида, это много. Я не знаю, когда отдам.
— А не отдавай. — Свекровь посмотрела на неё строго. — Это не в долг. Это подарок. На дело.
— Не могу я так.
— Можешь. Я в тебя верю. Ты делом заняться хочешь, не фигнёй какой. Значит, помогу.
Алена обняла её, уткнулась лицом в плечо.
— Спасибо вам. За всё.
— Не за что, дочка. — Лидия Михайловна погладила её по голове. — Ты теперь моя семья. А семье помогать надо.
Через неделю Алена стала хозяйкой маленького помещения на первом этаже. Там пахло краской и пылью, стены требовали ремонта, пол скрипел. Но это было её. Первое в жизни собственное место.
Дима помогал с ремонтом. Кирилл привёз знакомого, который сделал нормальную проводку. Лера обещала найти клиентов через своих знакомых.
Лидия Михайловна пришла на открытие с пирогом и цветами.
— Ну, дочка, — сказала она, оглядывая свежевыкрашенные стены. — С новосельем. Теперь твоя жизнь начинается.
Алена стояла посреди мастерской и смотрела на вывеску, которую повесил Дима. «Алёна. Авторское шитьё». Просто, скромно, но своё.
Вечером они сидели все вместе: Алена, Дима, Лидия Михайловна, Кирилл и Лера. Пили чай, ели пирог, смеялись. Лера показывала фотографии в новом платье. Кирилл смотрел на неё влюблёнными глазами. Лидия Михайловна рассказывала истории из молодости.
И Алена вдруг поняла: вот оно. То, чего не хватало все эти годы. Семья. Не та, где все друг друга терпят, а та, где любят и принимают.
Дима сидел рядом, держал её за руку. И это было правильно.
— О чём задумалась? — спросил он тихо.
— О том, что я счастлива, — ответила она.
Он улыбнулся. Впервые за долгое время улыбнулся искренне.
— Я тоже, Алён. Я тоже.
Через месяц у Алены появился первый серьёзный клиент — жена какого-то бизнесмена, которой Лера рассказала о талантливой мастерице. Заказ был сложный, но интересный. Алена работала ночами, но не уставала. Потому что это было любимое дело.
Дима приходил после работы, приносил кофе, садился рядом и просто смотрел, как она шьёт.
— Не мешаю? — спрашивал.
— Нет. Сиди.
Он сидел, молчал, и в этом молчании было больше тепла, чем в прежних разговорах.
Лидия Михайловна звонила каждый день. Спрашивала, как дела, не нужна ли помощь. Иногда приезжала, привозила еду, помогала с уборкой в мастерской.
— Ты не думай, что я тебя контролирую, — говорила она. — Я просто помочь хочу.
— Я знаю, тётя Лида. Спасибо.
Кирилл с Лерой приходили по выходным. Лера теперь часто надевала то самое синее платье. Говорила, что в нём она чувствует себя особенной.
— Ты волшебница, Алена, — сказала она однажды. — Ты не просто шьёшь. Ты людей меняешь.
— Я просто делаю своё дело, — ответила Алена.
— Нет. Ты делаешь мир красивее.
Алена улыбнулась. Может, так оно и было.
В декабре выпал снег. Пушистый, белый, настоящий. Алена шла по улице к своей мастерской и смотрела, как снежинки кружатся в свете фонарей.
В мастерской горел свет. Дима обещал прийти после смены, помочь с упаковкой заказов. Лера с Кириллом звали в гости на выходные. Лидия Михайловна ждала к чаю.
Алена открыла дверь, вошла. Внутри было тепло, пахло тканью и кофе. На столе лежал новый заказ — свадебное платье для девушки, которая приезжала вчера на примерку. Она плакала, когда увидела эскиз. Говорила: «Я всегда мечтала именно о таком».
Алена подошла к столу, погладила ткань. Шёлк струился под пальцами, прохладный и живой.
Вошёл Дима, стряхивая снег с куртки.
— Замёрзла?
— Нет. Тут тепло.
— Молодец. — Он подошёл, обнял со спины. — Красиво у тебя тут.
— У нас, — поправила она.
— Что?
— У нас. Это наше. Всё вместе.
Он поцеловал её в макушку.
— Наше. Договорились.
Они стояли вдвоём посреди мастерской, за окнами падал снег, и было так тихо и спокойно, как не было никогда.
— Алён, — сказал Дима вдруг. — А давай ребёнка заведём?
Она замерла.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я хочу. Если ты хочешь.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.
— Хочу, — ответила тихо. — Очень хочу.
Он улыбнулся, прижал её к себе крепко-крепко.
— Тогда будем пробовать.
Алена уткнулась лицом ему в грудь и заплакала. В этот раз от счастья.
Через год у них родилась дочка. Назвали Лидией — в честь свекрови. Лидия Михайловна нянчилась с внучкой так, будто это был самый дорогой подарок в её жизни.
Кирилл и Лера приходили каждый выходной. Лера носила уже третье платье от Алены, и каждый раз заказывала новое.
Мастерская разрослась. Алена взяла помощницу — молодую девушку, которая тоже мечтала шить. Учила её, передавала секреты.
Дима ушёл из такси, устроился на нормальную работу с графиком, чтобы больше времени проводить с семьёй.
Всё наладилось. Не сразу, не легко, но наладилось.
В один из вечеров они сидели все вместе у Лидии Михайловны. Пили чай, ели пирог, маленькая Лида ползала по полу и пыталась поймать кота.
— Ну что, дочка, — спросила свекровь у Алены. — Довольна жизнью?
Алена посмотрела на мужа, на дочку, на друзей, ставших семьёй.
— Довольна, тётя Лида. Очень довольна.
— И я довольна, — улыбнулась Лидия Михайловна. — Что дожила до такого дня. Что всё правильно сделала.
Она взяла Алену за руку.
— Спасибо тебе, дочка. За всё.
— Это вам спасибо, — ответила Алена. — Вы меня спасли.
— Нет. — Свекровь покачала головой. — Ты сама себя спасла. А я просто помогла чуть-чуть.
За окном падал снег. В комнате горел свет. Маленькая Лида заснула на руках у отца. Кирилл с Лерой тихо спорили о чём-то своём. Кот мурлыкал на подоконнике.
И Алена вдруг поняла: это и есть счастье. Не в деньгах, не в квартирах, не в заказах. В этом моменте. В этих людях. В этой тишине.
— Мам, — позвала она вдруг.
Лидия Михайловна обернулась.
— Что, дочка?
— Ничего. Просто спасибо.
Свекровь улыбнулась и кивнула.
Они сидели и молчали. И это молчание было красноречивее любых слов.