Южное седло распласталось под нами — замерзшее сердце тьмы, мрачная выжженная пустошь между двумя гигантами — Эверестом и Лхоцзе. Это место, где ветер не просто дует — он живет, дышит и перемалывает гранит в тончайшую каменную муку, разнося ее по всему миру.
Но в тот час, когда мы ступили на него, мир замер. Наступила та особенная, зловещая тишина, которая страшнее любого шторма. Тишина, в которой сама Гора, кажется, затаила дыхание, прицеливаясь.
Наши налобные фонари выкусывали из непроглядной темноты узкую тропу, протоптанную тысячами ног до нас. Сейчас она была пуста и девственно чиста, словно мы были первыми людьми, осмелившимися потревожить этот ледяной ад.
Шерпы шли первыми — надежный костяк, врубающийся в склон. Таманг, наш сирдар, двигался с той пугающей, почти сверхъестественной уверенностью человека, который заключил сделку с горами и пока выигрывает.
За ним, его тенью, — Пасанг. Мой Пасанг. Тот, кто уже трижды вытаскивал меня с этой горы, выцарапывал из ее ледяных когтей. Дальше — молчаливый Мингма, улыбчивый Пемба и Лапа с глазами, полными ледяного спокойствия. А за ними, словно цыплята за наседками, плелись мы, клиенты: Алихан — кремень, Георг — стальной винт, Петр — глыба, и я.
Где-то высоко над нами, на невидимом гребне, уже загорались первые, не по-земному яркие огни. А над Тибетом, за спинами Лхоцзе, разгоралась бледная, призрачная полоса рассвета. Красота была неземная, потусторонняя. Та самая, ради которой мы здесь. Та, что забирает жизни.
Никто не проронил ни слова. На восьми тысячах метров слова — непозволительная роскошь. Каждый берег кислород, каждый шаг давался с боем, вырывался у гравитации и разреженного воздуха. Мы просто шли вверх по Желтой полосе, туда, где зубчатый гребень упирается в бесконечность.
И вдруг…
Сначала была тишина. Но не та, что окружала нас раньше. Эта тишина была неестественной, вакуумной, как в барокамере перед взрывом. Ветер, который всегда живет на Южном седле, даже в самые безмятежные ночи напевая свою ледяную песню, исчез. Полностью. Абсолютно.
Воздух застыл, и в этом зловещем оцепенении чувствовалась недобрая, хищная подготовка — зверь припал к земле перед прыжком.
Я замер на секунду, приподнял маску, прислушиваясь к ледяному покалыванию в легких. Пасанг обернулся, и в свете его фонаря я увидел, как над гребнем Лхоцзе, нависающим над нами слева чудовищным карнизом, начало расти что-то темное. Не облако — нет.
Это была стена. Сгусток первозданной тьмы, который двигался, клубился, набирал силу, пожирая звезды одну за другой. Там, на высоте восьми с половиной тысяч метров, в логове богов, рождалась буря. Буря, у которой не было имени, только номер — смертельный.
— Таманг, — мой голос в рации прозвучал хрипло, чужеродно. — Смотри налево. Быстро.
Таманг вскинул голову. Даже сквозь маску и заледеневшие очки я увидел, как изменилось его лицо — оно стало жестким, как керамика. Он узнал это. Мы все узнали. Тот самый ветер, что срывается с ледяных плеч Лхоцзе и бьет в ребра восходителям стальным тараном, сметая все на своем пути в бездну.
— Приготовиться! — рявкнул он так, что динамик рации захрипел. — Страховка! Ледорубы в склон по самую рукоять! Живо!
Но было поздно. Гора уже сделала свой ход.
Сначала пришел звук. Нет, не вой — это слово слишком слабое, слишком жалкое для того, что обрушилось на нас. Это был удар. Будто сам Шива-Разрушитель распахнул свою пасть прямо над нашими головами и выдохнул разом, всей мощью своей божественной утробы, в которой помещаются все бури Гималаев с начала времен.
Он пришелся не в спину, не в грудь — в лицо. Меня развернуло, и ветер врезался в правый бок, в ребра, с такой чудовищной силой, что бросило поперек склона, едва не переломив о собственный ледоруб. Крик застрял в горле ледяным комом: нечем было дышать — ударная волна выбила воздух из грудной клетки, смяла его, разорвала в клочья.
А потом — Белая стена, уже до боли знакомая.
Снег не падал сверху. Он летел горизонтально, с бешеной, пулеметной скоростью, врезаясь в лицо, залепляя маску, мгновенно забивая фильтры дыхательной системы. Через секунду я перестал видеть Пасанга, хотя мгновение назад он был в двух метрах, в двух шагах от меня.
Мир сузился до белого кипения, до первозданного хаоса, в котором исчезло все — верх, низ, небо, земля, страх. Остался только ветер. Ветер, который пытался содрать с меня кожу, вырвать руки из суставов, выбить дух из легких и сбросить мое жалкое тело в пропасть.
И тут начался водоворот.
Я почувствовал это сначала ногами, точнее, их отсутствием — опора ушла. Меня повело в сторону, к обрыву. Там, справа, зияла бездна — стена уходила вниз на тысячи метров, туда, где ледники Западного цирка остались где-то далеко под облаками.
Здесь, на гребне, падать можно было вечность. Ветер бил в правый бок, но, отражаясь от отвесных стен Лхоцзе, закручивался вокруг нас в гигантскую спираль, создавая чудовищную воронку. Снежные заряды неслись по кругу, как белые тигры, увлекая за собой все, что попадалось на пути.
Меня оторвало от склона.
Целую страшную, бесконечную секунду я завис над пропастью, удерживаемый лишь тонкой веревкой да отчаянной, безумной молитвой матери.
Кошки скрежетали по льду, пытаясь найти опору, но ноги болтались в пустоте, в этом белом аду, где нет ни верха, ни низа. Веревка впилась в обвязку с такой силой, что, казалось, сейчас перережет меня пополам, как кусок масла.
— Таманг! — заорал я, но ветер сожрал крик, затолкал его обратно мне в глотку льдом и болью.
Я скосил глаза и увидел, как в трех метрах от меня Пемба оторвался от гребня. Его тело в ярко-желтой пуховке перевернулось в воздухе — на краткий миг обрело невесомость, чтобы тут же рухнуть в каменный мешок.
Он успел вцепиться в скалу, повис на одной руке, и ветер мотал его, как безжалостный флаг, пытаясь сорвать в бездну. Лапа полз на четвереньках, впиваясь пальцами в лед до крови, и ветер сдирал с него рукавицы, унося их в белую круговерть, словно трофеи.
— Держаться! — орал Таманг, но его голос тонул в этом аду, разбиваясь о стены ветра.
А потом я увидел, как вихрь подхватил кусок льда размером с человеческую голову. Он взлетел, закрутился в этой дьявольской карусели и со всей дури врезался в скалу в метре от Алихана. Грохот был такой, будто взорвалась граната.
Осколки брызнули в стороны веером смерти: один рассек мне рукавицу до мяса, другой впился в маску Пасанга, оставив глубокую царапину на пластике. Алихан только пригнулся и продолжал висеть, вцепившись в страховку мертвой хваткой, стиснув зубы так, что, казалось, эмаль треснула.
Водоворот засасывал нас.
Я чувствовал это каждой клеткой, каждой косточкой. Он тянул вниз, в эту белую бездну, где нет дна, где ветер перемалывает кости в пыль за секунды. Сухожилия строп на нашей амуниции натянулись до предела, готовые лопнуть, готовые вырвать крючья из скалы.
Меня мотало из стороны в сторону, швыряло о скалы, и я даже не чувствовал боли — только дикий, животный, первобытный страх и желание вцепиться зубами в эту чертову гору, вгрызться в нее и не отпускать.
Летели ошметки.
С нашей одежды, с перчаток, с рюкзаков ветер сдирал клочья ткани, унося их в круговерть, как конфетти на дьявольском карнавале. Маска Георга треснула, разлетелась на куски, и он пытался прикрыть лицо голыми руками, но ветер хлестал по ним ледяной крупой, и я видел, как кожа на пальцах мгновенно белеет, костенеет — начиналось обморожение.
Петр, самый тяжелый и мощный из нас, стоял на коленях, вцепившись в скалу, и его мотало так, что, казалось, сейчас переломит хребет, как спичку.
— Не-е-ет! — заорал кто-то сзади диким, нечеловеческим голосом.
Оглянувшись, я оцепенел. Петра сорвало. Скользя на животе, он судорожно пытался зацепиться кошками за лед, запутываясь в снаряжении, но сила падения была неумолима — его неудержижно тащило к роковой черте, где гребень срывался в ледяную пропасть Каншунг.
Где-то там, за этим обрывом, за хребтом, лежал Тибет — близкий, но недосягаемый. А здесь, под нами, зияла пустота глубиной в три километра. Там, внизу, верная, мгновенная смерть.
— Петр! — заорал Алихан, бросаясь к нему. В его голосе не было страха, только ярость.
Их разделяло пять метров, но в этой белой мгле, под этим чудовищным напором, срывающим с ног, пять метров были как пятьсот. Алихан полз, впиваясь ледорубом, зубами, ногтями, всем, чем можно. Я видел, как ветер срывает маску с его лица, как губы мгновенно синеют и трескаются, а глаза превращаются в щелки, но он полз. Он двигался.
— Не сдохнем здесь! — заорал он, и этот крик, полный нечеловеческой силы, пробил стену ветра, достиг нас.
И мы заорали все.
Хрипло, надрывно, срывая голоса в кровь, задыхаясь в ледяном крошеве, захлебываясь собственным страхом и адреналином. Мы орали, чтобы заглушить этот адский вой, чтобы услышать друг друга, чтобы доказать этому ветру, этим демонам Лхоцзе, этой бездушной горе, что мы еще живы. Что нас просто так не взять.
— Таманг! — орал я, чувствуя, как легкие разрываются.
— Здесь я! — орал в ответ Таманг, вцепившись в перила так, что, казалось, его пальцы проросли в лед, стали его частью.
— Пасанг!
— Иду, сахиб! — и Пасанг, мой тихий, молчаливый Пасанг, рычал, как раненый, загнанный в угол зверь, переставляя ноги в этом аду.
Лапа дотянулся до Петра. Он сорвал с себя страховку, отдал ее Мингме и пополз по-пластунски, вжимаясь в склон, двинулся к самому краю. Ветер хлестал его по спине, пытаясь сбросить, вырвать из рук победу, но он полз. Схватил Петра за лямку рюкзака мертвой хваткой, рванул на себя, вкладывая всю свою невеликую, но отчаянную силу.
Они сцепились, упали, покатились по льду, но остановились в полуметре от обрыва, вцепившись друг в друга и в маленький ледовый бугорок.
Мингма и Пемба, рискуя сорваться сами, образовали живой заслон, прикрывая нас своими телами от самого сильного напора, принимая удары ветра на себя. Георг, который всегда молчал, выл в голос, вцепившись в скалу, и этот вой был страшнее ветра — в нем была вся боль и вся жизнь мира.
Водоворот ревел вокруг нас, как раненый дракон.
Он швырял обломки льда, срывал с нас снаряжение, выдирал из рук ледорубы, но мы держались. Мы сбились в кучу, в единый живой организм, вцепились друг в друга, в веревки, в этот проклятый склон и орали, выли, хрипели, пока не кончился воздух в легких, пока сознание не начало меркнуть.
— Вместе! — хрипел я, уже не слыша себя.
— Вместе! — выл Алихан, стоя на коленях.
— Вместе! — гремели шерпы, и в их крике была сила веков.
Мы кричали это слово как мантру, как заклинание, как последнюю молитву перед лицом небытия. И в этом крике была такая сконцентрированная воля к жизни, что, казалось, сам ветер дрогнул, отшатнулся.
Я не знаю, сколько это продолжалось. Может, минуту. Может, час. Время исчезло, растворилось в этой белой круговерти, в этом аду на краю земли и неба.
А потом — так же внезапно, как началось — ветер стих.
Водоворот распался, сдулся, как проколотый воздушный шар.
Снежная завеса опала, и мы увидели небо. Черное, глубокое, бесконечное, с равнодушными, холодными звездами, которым не было никакого дела до нашей маленькой драмы. Тишина навалилась такая абсолютная, что заложило уши, и в ушах звенела кровь.
Мы стояли на коленях, на четвереньках, вцепившись друг в друга замерзшими пальцами, и смотрели на пустоту, которая только что пыталась нас сожрать, переварить и выплюнуть наши кости в долину.
Петр сидел на самом краю пропасти, свесив ноги в трехкилометровую бездну, и тупо смотрел вниз. Алихан лежал рядом, уткнувшись лицом в лед, и его плечи ходили ходуном — он или рыдал, или смеялся, или его рвало.
Таманг медленно выпрямился, оглядел нас мутным взглядом, пересчитал, шевеля губами. Пасанг подполз ко мне, ткнулся лбом в мой заледенелый шлем и замер. Мы просто стояли и чувствовали биение сердец друг друга через пуховки и лед.
— Все живы? — спросил Таманг. Голос сел окончательно, превратился в сиплый, надтреснутый шпот.
Никто не ответил. Мы просто стояли и смотрели друг на друга. Обледеневшие, разбитые, контуженные, едва живые. Рукавицы висели клочьями, на лицах — корка льда, смешанная с кровью из потрескавшихся губ, в глазах — тот самый дикий, исступленный свет, который бывает только у тех, кто только что заглянул смерти в самые зрачки и плюнул в нее.
Где-то высоко над нашими головами, там, где кончается мир, все так же розовела вершина Эвереста, равнодушная и прекрасная. До нее оставалось меньше четырехсот метров по вертикали. Четыреста метров льда, камня и ветра.
Таманг посмотрел на небо, на гребень Лхоцзе, откуда все еще сыпалась ледяная пыль, потом на нас. В его глазах не было вопроса, только принятие любого решения.
— Решать вам, — сказал он. — Вниз — гарантированная жизнь. Наверх — там может быть все что угодно. Этот ветер вернется.
Я посмотрел на Пасанга. Он молча кивнул. Один раз. Твердо. В его глазах не было сомнений.
— Наверх, — сказал я. И мои слова не были вопросом.
— Наверх, — эхом отозвался Алихан, поднимаясь с колен.
— Наверх, — прохрипел Георг.
Петр молча отодвинулся от края пропасти и встал в строй.
И мы пошли. Потому что гора не прощает слабости. Потому что мы не для того выжили в этом аду, чтобы развернуться и уйти. Потому что вершина все еще ждала нас. Потому что мы стали чем-то большим, чем просто группой людей на склоне.
А ветер… Ветер всегда возвращается. Он живет здесь. Но это будет потом. А пока — тишина. Та самая, что страшнее любого шторма. Зловещая, вакуумная, она снова обрушилась на гребень, и в этой тишине каждый звук — хруст кошек по льду, сиплое дыхание через маску, стук собственного сердца — отдавался в висках набатом...
Замерзли? Это только разминка. В книге «Эверест. Дотянуться до Небес» (16+) стылая ярость гор накрывает с головой. Читайте продолжение на Литрес
#альпинизм #Эверест #высота #горы #восхождение #ураган