В одном провинциальном городе, словно язва на теле цивилизации, почти в самом центре зиял заросший пустырь. Он буйно порос бурьяном выше человеческого роста и молодыми деревьями, которые плотной стеной окружали остов старого здания — будто нарочно прятали его от чужих глаз. Несмотря на расположение в центре, это место обходили стороной: его не трогали городские службы, его избегали даже маргиналы, предпочитавшие другие уголки города.
Дурная слава шла за этим местом, как тень за человеком. Местные шептались, что там «нечисто», что по ночам слышны странные звуки — то ли детский смех, то ли плач, то ли шёпот, который не разобрать. Но вслух об этом говорили редко: стоило кому‑то завести разговор о пустыре, как собеседники поспешно меняли тему.
Однажды в город приехал новый инвестор из столицы — амбициозный, самоуверенный, привыкший получать желаемое. Он искал место под строительство элитного жилого комплекса и, объезжая город, заметил пустырь. Глаза его загорелись: остов снести, деревья выкорчевать, территорию благоустроить — и вот уже участок в центре города, да ещё и по бросовой цене!
— Это что за дребедень на ветках висит? — скривился мужчина, осматривая участок. На деревьях, переплетённых колючими ветвями, висели иконы, потрёпанные амулеты и кресты, словно кто‑то хотел защитить это место от посягательств… или не выпустить кого‑то наружу.
— Дык так положено, они висят много лет, их только иногда обновляют, — неуверенно пробасил мэр города, избегая смотреть инвестору в глаза.
— И вы с этим мракобесием не боретесь? На дворе новое тысячелетие! — рявкнул инвестор. — Делайте, как велю, а не то…
Мэр, чувствуя, как по спине ползёт холодок, коротко приказал убирать амулеты и иконы и готовить технику для сноса. Но рабочие из местных, едва услышав приказ, один за другим отказались и ушли, бормоча что‑то про «грех» и «недоброе место». Остались только приезжие — те, кто не знал истории пустыря. Они сработали быстро: через пару часов на той же поляне пылал костёр, пожирая иконы и амулеты. Мэру города стало откровенно жутко, а инвестор молча улыбался, глядя на пламя, в котором плясали отблески чего‑то зловещего. Разошлись не прощаясь.
Утром город облетела страшная новость: мэра нашли в петле в собственной ванной. В гостиничном номере инвестора произошло нечто жуткое: красные пятна были даже на потолке, как будто случилась настоящая резня. От самого инвестора мало что осталось. Рабочие тоже пострадали: кто сошёл с ума, кто наложил на себя руки, а кто бесследно исчез.
Расследование ни к чему не привело — улик не было, свидетели молчали, а те, кто что‑то знал, боялись говорить. Дело официально приостановили, но горожане знали правду: пустырь отомстил.
— Ну что ж! — хмыкнул старший следователь прокуратуры Станислав, потирая переносицу. — Пора с этим покончить.
**
— Рад видеть тебя! — высокий полноватый мужчина с уставшим лицом встречал на вокзале гостью, которую сам же и пригласил.
Навстречу ему шагнула красивая женщина с длинными волосами, заплетёнными в косу. Одета она была просто, но со вкусом. Несколько браслетов и амулетов позвякивали в такт движениям, а из‑под рукавов рубашки выглядывали странные татуировки — сложные узоры, напоминающие древние руны.
— Я тоже рада встрече! Как говорится, долг платежом красен, — Лачи улыбнулась, но глаза оставались холодными, словно лёд.
— Да я ж никогда не напоминал, — вздохнул Станислав. — Просто тут реально чертовщина творится, и нужна твоя помощь. Как специалиста. — Он помолчал, вспоминая, как когда‑то помог Лачи в серьёзном деле, и как она не раз выручала его в ответ. Они выросли в одном районе, и эта связь оказалась крепче времени.
— Знаю, Стас, — кивнула Лачи. — Давай найдём более тихое место, желательно, где кормят.
— Поехали.
Станислав привёз Лачи в гостиницу недалеко от центра. Окна номера выходили на парк и старинный собор, чьи шпили пронзали серое небо.
— Вот, Ленка передавала на перекус, — Стас достал из пакета пирожки, бутерброды с сыром и колбасой, огурцы и кофе в термосе.
— Предусмотрительная твоя Ленка, — хмыкнула Лачи, с удовольствием откусив пирожок. — Пока едим, рассказывай.
Станислав выложил всё, что знал: о смерти мэра, о жуткой гибели инвестора, о пострадавших рабочих.
— А что там было раньше? До того, как начали снос? Я так понимаю, защита стояла давно, — задумчиво произнесла Лачи. — Давай завтра прямо с утра туда и отправимся. Надеюсь, там никого?
— Место оцеплено на всякий случай. Поставил охрану, но сегодня с утра трое рапорт написали — отказываются там находиться, — признался Стас.
— Что говорят? — поинтересовалась цыганка.
— Слышат детский плач, шёпот, крики. Один утверждает, что его по имени звали, и детей там видел. Пока дошёл до того места — там уже никого не было.
— Призраки? Проклятие? Интересно, — Лачи нахмурилась. — А что на том месте было?
— Очень давно там был детский сад. Потом случился пожар, подробностей не знаю. С тех пор место так и стоит, зарастая бурьяном.
— А амулеты и иконы? Их ведь кто‑то вешал там.
— Вот этого не знаю, — развёл руками Стас.
— Плохо подготовился, Стас, — укорила его Лачи. — Почему ты меня вызвал? Ведь не только из‑за этих происшествий.
— Я тоже слышал смех, там, на пустыре, — сдавленно ответил Стас. — И мне кажется, я что‑то притащил за собой домой.
— Подробней.
— Мелкий говорит, в зеркале видит деток — они хотят с ним играть. А потом их какой‑то дядька забирает, а они плачут, — Стас вздохнул. — Ему четыре года, он ещё не может такое придумать. И я сам чувствую, как будто за мной наблюдают. Постоянно.
— Разберёмся, — твёрдо сказала Лачи. — Найди кого‑то, кто знает историю города. Не молодого гида, а именно местного жителя.
Стас ушёл, а Лачи после душа сразу легла спать — в поезде ей не удалось поспать.
На следующее утро, когда шовихани завтракала в ресторане отеля, приехал Стас.
— Я нашёл тебе собеседника, адрес скину — тебе придётся самой. У меня происшествие, — он выглядел измождённым.
— Что случилось? — насторожилась Лачи.
— Пропал один из патрульных, что стоял на пустыре. Ищем, но как сквозь землю провалился — след обрывается у кромки рощи, и всё, дальше собаки след не берут.
— Держи меня в курсе, а вечером отвези на пустырь, — попросила Лачи.
Стас только кивнул.
— Мне восемьдесят шесть лет, и я в своём уме и памяти. Чего и вам желаю! — старушка звонко рассмеялась своей реплике, а Лачи вежливо улыбнулась. — Я‑то вижу, что девка ты не простая, и интерес у тебя особый. Видела таких, как ты, и мне вас жаль. Одиночество — страшная вещь.
— Ну, какие мои годы! — усмехнулась Лачи.
— Но ты и сама всё наперёд знаешь, верно? — старуха пристально посмотрела на шовихани, и в её глазах мелькнуло что‑то древнее, мудрое и пугающее.
Собеседницей оказалась женщина, которая в своё время работала в администрации города, а до этого много лет заведовала центральной библиотекой. Вера Степановна Калмыкова оказалась настоящим кладезем информации — от сухих фактов до городских сплетен разных лет.
— Расскажите мне о пустыре, — попросила Лачи. — Всякое ведь болтают: вон, в интернете пишут про маньяка‑душегуба, да про мертвецов…
— Недалеко от истины, — тихо сказала старуха. — Тебе это зачем?
— Хочу помочь.
— Многие хотели, да не у всех вышло. Кое‑кто в белых стенах так и помер, — пожилая женщина сокрушённо покачала головой. Некоторое время она молчала, вспоминая, решаясь на разговор. — Я не говорила об этой истории много лет. Сначала страх держал железной лапой, а потом история забылась — все постарались забыть этот кошмар. Я расскажу, может, и правда ты поможешь, упокоишь мятежные души.
Вера Степановна выпила воды, промокнула глаза платком и, не глядя на гостью, начала свой рассказ. Лачи превратилась в слух — даже дыхание стало тише, будто боялась спугнуть тяжёлые воспоминания старухи.
— Прошло много лет, и мы, кто всё видел своими глазами, до сих пор спать спокойно не можем, — голос Веры Степановны дрогнул. — Когда‑то в городе работал кирпичный завод — большое предприятие, где половина города трудилась. Детский сад построили от завода, туда водили в основном детей сотрудников и . У меня муж работал на заводе. Группы от шести месяцев до семи лет, причём круглосуточные. Некоторые мамы и папы работали в ночную смену, а бабушек рядом нет — вот и оставляли малышей ночевать. Дети быстро адаптируются, и многие с радостью шли в сад…
Она замолчала, сглотнула, будто пытаясь проглотить комок в горле.
— Первой пропала Олечка, дочка учительницы начальных классов. Ей было пять лет. Играла у подъезда, мать вышла на минутку — а её нет. Сначала сама искала, потом позвала людей. Тогда Олю не нашли. Прошло полгода — и пропала Светочка, дочка мастера на заводе, к слову, самая младшая в большой семье. Света собиралась пойти в первый класс. И тоже исчезла среди белого дня — и никто ничего не видел. Третьим ребёнком был мальчик Макар — исчез со двора частного дома на окраине. Милиция с ног сбилась, искали детей и днём, и ночью…
Вера Степановна вздохнула, её пальцы нервно теребили край скатерти.
— Прошло около месяца после пропажи мальчика, наступил декабрь. В тот год декабрь выдался очень холодным — мороз доходил до −30 °C, снег валил так, что за час заметало дороги. В детском саду тогда топили печи углём. Сад расположился в старинном особняке, который власть забрала ещё в революцию. На ночь деток укладывали в одной большой спальне, с ними оставалась одна нянечка — да и не требовалось больше. По сути, из взрослых на ночь оставались молодая женщина и сторож, угрюмый дядя Гена.
Её голос стал тише, почти шёпотом:
— В тот день у меня весь день было дурное предчувствие, тревога. Как назло, я свалилась с температурой и не пошла на работу, вызвала врача. Моя старшая дочь перед школой отвела сына в сад, предупредив воспитателя, что с ночёвкой. Валерик у нас мальчик спокойный, не капризный. Пока я с температурой валялась, мне снились странные и жуткие сны — будто кто‑то зовёт меня по имени, а я не могу пошевелиться. Дочь вернулась домой к вечеру, уже темнело.
«Доча, сходи‑ка ты за братом, забери. Ничего, как‑нибудь справимся», — сказала я.
«Мам, да ты еле на ногах стоишь, а завтра его снова поднимать и тащить в сад. А мне ещё уроки делать на завтра», — попыталась возразить девочка.
«Иди, я сказала», — отрезала я.
Я хоть и атеисткой воспитана, но в тот раз прислушалась к себе — и, как оказалось, не зря. В общем, дочь привела Валеру домой, и мне сразу спокойней стало.
А в саду вот что случилось… — Вера Степановна закрыла глаза, словно снова видела ту ночь. — Няня Валя закрыла дверь на засов, подкинула угля в печку и сама улеглась. Из‑за метели отключили электричество, горела керосинка — её тусклый свет едва освещал помещение. Она не слышала и не видела, как через подвал проник человек. Потом выяснилось, что между зданием детского сада и соседним домом был настоящий подземный ход, который почему‑то не заложили.
Он пришёл целенаправленно — убивать. Постучал в запертую дверь спальни около десяти вечера, представился родителем одного из детей. А так как нянечка работала недолго, родителей толком не знала. Едва открыв дверь, сразу получила удар — тяжёлый, рассчитанный. Девушка оказалась не робкого десятка, вцепилась в мужчину, пыталась кричать. Он её сильно ранил — ударил чем‑то острым — и бросил умирать. Схватил двоих детей и потащил за собой, попутно перевернув лампу. Огонь занялся практически сразу — керосин разлился по полу, пламя побежало по старым половицам.
Валя, хоть и была плоха, кое‑кого спасла. Кто‑то на улице из прохожих увидел дым и огонь, вызвал пожарных и скорую. Семерых детей спасти не удалось — задохнулись в дыму. Валя умерла в больнице от ран и ожогов, но всё же спасла кого смогла. Сторож не пострадал особо — руки обжёг, когда помогал детей вытаскивать.
Когда стали пересчитывать детей, выяснилось, что двое пропали. Валя только шептала: «Унёс, забрал…», но сил на большее не хватило. Когда огонь потушили и стали разбирать завалы, в подвале, а точнее в том самом переходе… Это был настоящий кошмар даже для следователей. Погиб и он, и дети. Их нашли в техническом кармане — все трое, сцепившиеся в последнем объятии.
Через неделю в городе были массовые похороны, в том числе и ранее пропавших. Их нашли все в том же переходе. Почему никто ничего не заметил раньше? Так о переходе если кто и знал, не думал, что он ведёт прямо в детский сад…
С годами место постепенно разрушилось, заросло бурьяном. Люди стали обходить его стороной. Слышали шёпот, детский смех по ночам, иногда воняло дымом и гарью — даже спустя десятилетия.
Лачи потрясённо молчала. Такой ужас трудно придумать, да и незачем.
— Значит, рядом был дом и подземный переход соединял их? — переспросила шовихани, её голос звучал глухо.
— Да, — кивнула Вера Степановна. — В том пожаре оба здания сильно пострадали. Садик сгорел практически полностью, а соседний дом позже признали аварийным — его разобрали. Тот остов, что сейчас стоит на пустыре, — от него и остался.
— Спасибо вам, вы мне очень помогли. И ещё вопрос, — Лачи чуть наклонилась вперёд.
— Спрашивай, милая.
— Думаю, ни детей, ни душегуба никто не отпевал.
— То время другое было, конечно, не было ни отпевания, ни молитв. После похорон наспех помянули и разошлись, а дома, в кругу близких, горевали. Это очень страшно — потерять детей, — старуха вздохнула, её глаза наполнились слезами.
— А что известно про убийцу? — тихо спросила Лачи.
— Вот тут‑то и странно, — Вера Степановна покачала головой. — Примерный семьянин, работал на заводе, двое детей‑погодков, прекрасная жена. Волк в овечьей шкуре. К сожалению, перед судом людским этот нелюдь не предстал. Погиб в том же пожаре, что и дети…
— Вам повезло, — заметила Лачи.
— Очень, — старуха сглотнула. — Каждый день думаю о той ночи. Если бы я тогда не послушала своё предчувствие, если бы дочь не пошла за братом…
— Спасибо ещё раз, я пойду.
— Если понадобится, приходите, — Вера Степановна проводила гостью до двери.
— Конечно, — кивнула Лачи.
Выйдя на улицу, шовихани остановилась и глянула на окна квартиры, где только что была. Ей на миг показалось, что за шторой кто‑то стоит и наблюдает. Может, старуха? Но штора качнулась — и видение исчезло.
— Стас, привет. Нужна информация об одном человеке, скину всё смской, — быстро проговорила цыганка в телефон. — Когда нужна инфа? Вчера, конечно.
Приметив ещё по дороге кофейню, шовихани устроилась у окна, заказала кофе и булочку с творогом и изюмом. Приятно пахло выпечкой и свежесваренным кофе, стук капель дождя по стеклу почти усыпил уставшую цыганку. Она закрыла глаза на мгновение, но тут же встрепенулась: в голове всплывали образы — детский смех, переходящий в плач, тёмный силуэт в дыму, руки, цепляющиеся за перила лестницы…
— Вот ты где! А я думал, пошла на пустырь, — Стас опустился на стул напротив, стряхивая капли дождя с куртки.
— Дождь, — коротко ответила она. — Выкладывай.
— Ну что ж, слушай, — Стас достал блокнот, полистал страницы. — Убийцу звали Пётр Ильич Морозов. Работал формовщиком на кирпичном заводе, стаж — 15 лет, грамоты, благодарности. Жена — учительница начальных классов, двое сыновей: 8 и 10 лет. Соседи отзывались хорошо, коллеги тоже. Никаких странностей, никаких жалоб. Но… — он понизил голос, — за полгода до пожара пропала его старшая дочь. 12 лет, ушла из школы и не вернулась. Официально — без вести пропавшая.
— И никто не связал? — вскинула брови Лачи.
— Тогда — нет. Все думали, что сбежала или с хулиганами связалась. А теперь… теперь многое встаёт на свои места. Похоже, он решил «забрать» других детей, чтобы заменить потерянную дочь. Или… — Стас запнулся, — или она уже была там, в том переходе. С остальными.
Лачи почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Подземный ход, —
— Подземный ход, — прошептала Лачи, и её пальцы непроизвольно сжали край стола, — он был не просто путём. Это был ритуал. Место силы, проклятое место. Дети не просто погибли — их души остались там, озлобились. И когда амулеты сняли, защита пала.
Стас поёжился, оглянулся по сторонам, будто ожидал увидеть кого‑то за спиной.
— Что теперь делать? — его голос звучал глухо. — Мой сын всё ещё видит этих детей. И я… я тоже чувствую, как что‑то следит за нами. Постоянно. Иногда ночью просыпаюсь — а в комнате холоднее, чем должно быть. И запах… слабый, но узнаваемый — дым и гарь.
Лачи кивнула, её взгляд стал отстранённым, словно она прислушивалась к чему‑то, недоступному обычному слуху.
— Нужно закрыть проход, — твёрдо сказала она. — Найти вход в подземный тоннель и запечатать его. Но сначала — поговорить с теми, кто ещё помнит детали. С теми, чьи семьи потеряли детей. Их воспоминания — ключ. Они могут подсказать, где именно искать вход, как он выглядел, какие знаки были рядом.
Стас достал блокнот, полистал страницы.
— Я нашёл несколько семей. У Анны Петровны Семёновой тогда погибла дочка, ей было всего четыре года. Она живёт на окраине, почти не выходит из дома с тех пор. Ещё есть Михаил Иванович Дроздов — его сын Макар пропал одним из первых, ещё до пожара. Говорят, он до сих пор хранит все газетные вырезки о тех событиях.
— Отлично, — Лачи допила остывший кофе. — Сначала к Анне Петровне. Она, скорее всего, знает больше других — материнское горе не даёт забыть. А потом к Михаилу Ивановичу.
— А если они не захотят говорить? — осторожно спросил Стас.
— Захотят, — в голосе Лачи прозвучала странная уверенность. — Когда придёт время, они сами всё расскажут. Боль, которая копилась годами, ищет выхода.
Они вышли из кофейни. Дождь стих, но небо оставалось свинцово‑серым, а воздух — тяжёлым и влажным. Лачи подняла голову, вглядываясь в тучи.
— Скоро будет ещё хуже, — пробормотала она. — Они чувствуют, что мы приближаемся к разгадке.
— Кто «они»? — Стас невольно сглотнул.
— Души. Те, кто не может уйти. И тот, кто их держит. Убийца не просто сгорел в том пожаре — он стал частью проклятия. Его воля, его боль, его вина — всё это переплелось с душами детей, создав нечто… неестественное.
По дороге к дому Анны Петровны они почти не разговаривали. Город казался непривычно тихим — даже машины проезжали реже, чем обычно, а редкие прохожие спешили, опустив головы.
Дверь открыла сама Анна Петровна — маленькая, сгорбленная женщина с потухшими глазами. Но когда она увидела Лачи, в её взгляде мелькнуло что‑то новое — не страх, а скорее узнавание.
— Вы пришли, — сказала она просто. — Я знала, что кто‑то придёт.
— Мы хотим помочь, — мягко ответила Лачи. — Расскажите нам всё, что помните о том дне. О том, что было после. О том, что вы чувствовали.
Анна Петровна провела их в гостиную. На стене висела фотография девочки с бантами — дочки. Женщина села в кресло, сжала руки на коленях.
— После похорон я часто приходила на то место, — начала она дрожащим голосом. — Просто стояла и смотрела на пепелище. И однажды… однажды я услышала голос. Тихий, как шелест листьев. «Мама, мне холодно». Я обернулась — никого. Но я знала, что это она.
Она замолчала, слёзы катились по морщинистым щекам.
— Потом стали сниться сны. Один и тот же. Я иду по тёмному коридору, а впереди — свет. И дети. Они зовут меня, но не ко мне — к кому‑то другому. К нему. Он стоит там, в конце тоннеля, и улыбается. Не как человек. Как… как зверь.
Лачи наклонилась вперёд.
— Тоннель, — повторила она. — Вы видели, где он начинался?
— Да, — Анна Петровна кивнула. — В подвале детского сада. Там была старая дверь, ржавая, с замком. Её всегда держали запертой. Говорили, что ведёт в подвал соседнего дома, но никто не проверял. После пожара дверь нашли сорванной с петель…
— Спасибо, — Лачи положила руку на плечо женщины. — Мы постараемся всё исправить.
На улице Стас выдохнул.
— Значит, вход в тоннель — в подвале. Но здание почти разрушено. Как мы его найдём?
— По запаху, — просто ответила Лачи. — По дыму и гарью. Они будут вести нас. Сегодня ночью мы туда пойдём. Возьми фонарь, нож и что‑нибудь железное — лучше крест. И ни в коем случае не отзывайся, если кто‑то позовёт тебя по имени.
Стас кивнул, чувствуя, как внутри растёт тревога. Но теперь он знал: отступать нельзя.
— Буду готов, — сказал он. — В десять?
— В десять, — подтвердила Лачи, глядя на часы. — И Стас… будь осторожен. Они уже знают, что мы идём.
Солнце почти скрылось за тучами, отбрасывая длинные тени на мокрую улицу. Где‑то вдалеке раздался одинокий крик птицы — резкий, тревожный, словно предупреждение.
Продолжение выйдет сегодня в 19-00
Все совпадения случайны...