Сын стоял в дверях комнаты, бледный, с телефоном в руке. На экране — сообщение от Иры: «Твоя мама подсыпала что-то в мои вещи. У меня вся спина горит, я в больнице».
— Мам, — голос дрожал, — ты зачем насыпала в одежду Иры горчицу? Ты хочешь ей навредить?
Я замерла с половником над кастрюлей. Горчицу? В одежду? Сердце забилось так, что в висках застучало.
— Лёша, я не понимаю, о чём ты.
Он протянул телефон. Я вытерла руки о фартук, взяла. Прочитала ещё раз. Потом ещё. Слова не складывались в смысл.
— Она говорит, что у неё химический ожог. Врачи нашли на коже следы горчичного порошка. Мам, только ты была у нас дома вчера. Только ты.
Вчера. Да, я приходила. Ира попросила посидеть с их полугодовалой Машенькой, пока они с Лёшей съездят в поликлинику — прививку делать. Я согласилась сразу, внучку увидеть всегда рада. Машка спала почти всё время, я прибралась немного, протёрла пыль, сложила детские вещи. Никакой горчицы я в руки не брала.
— Лёша, это какое-то недоразумение. Я ничего такого не делала.
— Ира не врёт, — он говорил тихо, но в голосе была сталь. — У неё спина вся красная, волдыри. Ей больно даже лежать.
Я опустилась на стул. В голове крутилось: как? почему? зачем мне это нужно?
— Может, она сама случайно что-то просыпала? Или перепутала?
— Мама, — Лёша сел напротив, — порошок был в её спортивной форме. В той майке, которую ты вчера развешивала. Ира точно помнит — майка лежала в корзине с грязным бельём. А вечером она висела на сушилке. Чистая.
Я вспомнила. Да, я постирала эту майку. Ира жаловалась, что не успевает стирку делать, устаёт очень. Я хотела помочь. Увидела в корзине спортивные вещи — майку, лосины — и закинула в машинку. Потом развесила. Обычное дело, я всегда так делаю, когда прихожу.
— Я стирала её. Хотела помочь.
— И насыпала туда горчицу? — в глазах сына было что-то страшное. Недоверие. Впервые в жизни он смотрел на меня так, будто я чужая.
— Нет! Господи, Лёша, зачем мне это?
Он молчал. Потом достал из кармана пакетик. Маленький, прозрачный. Внутри — желтоватый порошок.
— Это нашла Ира. В ванной, на полке. Она говорит, что это не её. А пакет точно такой же, как те, что ты используешь для своих горчичников.
Я взяла пакетик. Действительно, похож. Я иногда делаю горчичники по старинке — покупаю порошок на развес, храню в таких пакетиках. Но этот... я его никогда не видела.
— Я его туда не приносила.
— Мам, ну кто ещё? — Лёша провёл рукой по лицу. — Ира считает, что ты хочешь нас разругать. Что тебе не нравится, как она ведёт хозяйство, как воспитывает Машу. Она вспомнила, что ты недавно говорила про памперсы — мол, раньше без них обходились.
Да, говорила. Но не со злостью, просто к слову. Ира обиделась тогда, я видела. Но мы же поговорили потом, всё выяснили. Или я думала, что выяснили.
— Я не хотела её обидеть. И уж тем более не хотела причинить боль.
Лёша встал, отошёл к окну.
— Она требует, чтобы ты больше не приходила. Пока во всём не разберёмся.
Слова ударили, как пощёчина. Не приходить? Не видеть Машеньку? Не помогать им?
— Лёш, я правда ничего не делала. Поверь мне.
Он обернулся. В глазах — усталость и растерянность.
— Я хочу верить. Но факты... они не в твою пользу, мам.
Он ушёл. Я осталась одна на кухне. Суп на плите остыл, в комнате стемнело. Я сидела и пыталась понять — что произошло? Кто мог это сделать? И главное — зачем?
Потом вспомнила. За день до моего визита Ира говорила по телефону — я случайно услышала, когда мыла посуду. Она разговаривала с подругой, жаловалась: «Она всегда лезет, всегда знает лучше. Я устала оправдываться, почему мы так живём, а не иначе». Я тогда сделала вид, что не слышала. Но стало больно.
Может, Ира решила... нет, это же абсурд. Зачем ей вредить себе? Или она правда думает, что я способна на такое?
На следующий день я пришла к ним. Без звонка, без предупреждения. Дверь открыл Лёша, хотел что-то сказать, но я прошла мимо.
Ира сидела на диване, спиной к подушкам. Увидела меня — напряглась.
— Я не делала этого, — сказала я. — Но я хочу понять, что случилось.
Она молчала. Потом показала спину. Красные пятна, правда. Кожа воспалённая, местами вздулась.
— Врач сказал — контактный дерматит. От горчичного порошка.
— Я не приносила горчицу. Но я стирала твою майку. И развешивала её.
— На сушилке в ванной?
— Да.
Ира нахмурилась.
— Странно. Я её нашла на балконе. На верёвке.
Мы посмотрели друг на друга.
— Я вешала в ванной, — повторила я. — Точно.
Лёша вмешался:
— Может, ты потом перевесила? Забыла?
Я покачала головой. Нет. Я ушла сразу после того, как развесила бельё. Машенька проснулась, я её покормила из бутылочки, покачала — и тут они вернулись.
— Кто-то перевесил майку, — Ира говорила медленно, будто проговаривала вслух свои мысли. — И насыпал туда порошок.
— Но кто? — Лёша растерянно посмотрел на нас обеих.
Тишина. Потом Ира тихо спросила:
— У вас же ключи есть у Светки? Твоей сестры?
Лёша побледнел.
— Ну да. Она иногда заходит, когда нас нет. Цветы поливает.
— Она заходила позавчера, — Ира посмотрела на меня. — Я видела в камере на лестничной площадке. Вечером. Мы уже спали, я потом запись смотрела — думала, кто-то чужой ходит.
Света. Младшая сестра Лёши. Тридцать пять лет, не замужем, детей нет. Всегда была привязана к брату — слишком привязана, если честно. Когда Лёша женился, она три месяца с ним не разговаривала.
— Зачем ей это? — Лёша не верил. Не хотел верить.
Но я вспомнила. Света приходила ко мне недели две назад. Пила чай, жаловалась на жизнь. И обронила фразу: «Ира совсем от рук отбилась. Лёшу эксплуатирует, тебя как прислугу использует. Надо бы ей показать, кто тут главный».
Я тогда не придала значения. Света всегда была резкой на язык.
— Надо позвонить ей, — сказала я.
Света приехала через час. Зашла бодро, с улыбкой. Увидела нас всех троих — улыбка погасла.
— Что случилось?
Лёша показал ей пакетик с порошком.
— Это ты?
Она даже не стала отпираться. Просто пожала плечами:
— Ну и что? Хотела проучить немного. Не думала, что так получится.
— Проучить? — голос Иры дрожал. — У меня химический ожог!
— Да ладно, — Света отмахнулась, — пройдёт. Зато теперь ты подумаешь, прежде чем на свекровь всех собак вешать. Я слышала, как ты подруге жаловалась — мол, Лёшина мама достала. А она для вас всё делает!
Я смотрела на Свету и не узнавала. Это моя дочь? Та девочка, которую я растила, учила доброте?
— Ты подставила меня, — сказала я тихо. — Подставила родную мать.
Света дёрнула плечом.
— Я хотела как лучше. Чтобы Ирка поняла, как ей повезло с семьёй.
— Убирайся, — Лёша говорил сквозь зубы. — И ключи оставь.
Света ушла. Мы остались втроём. Ира плакала, Лёша обнимал её. Я стояла у окна и смотрела, как Света садится в машину внизу.
Через несколько дней Ира позвонила. Извинилась. Я тоже извинилась — за дочь, за то, что не заметила, как далеко всё зашло.
Мы снова стали общаться. Но что-то изменилось. Теперь между нами — осторожность. Ира присматривается, я взвешиваю каждое слово. А Лёша разрывается между сестрой, которая больше не приходит, и семьёй, в которой теперь трещина.
Света написала мне недавно. Просила прощения. Я ответила, что прощаю. Но доверие — другое. Его так просто не вернёшь.