Восьмого июля солнце разбудило Алену в половине седьмого, хотя можно было бы и поспать.
Суббота все-таки. Она полежала пару минут, глядя в потолок, потом перевела взгляд на спящего мужа.
Виктор, сорокапятилетний мужчина с благородной сединой на висках и удивительно спокойным даже во сне лицом, занимал ровно две трети их полутораспальной кровати.
— Вить, — она легонько толкнула его в плечо. — Вить, вставай. Твоя мама, наверное, уже с утра пораньше планы строит.
Виктор что-то невнятно промычал и натянул одеяло на голову. Алена вздохнула. Она знала, что сегодняшний день будет непростым.
День семьи, любви и верности — праздник, который ее свекровь, Тамара Петровна, обожала с какой-то маниакальной страстью.
Для нее это был не просто день памяти святых Петра и Февронии, а ежегодное подтверждение того, что она — хранительница очага, центр вселенной, вокруг которого обязаны вращаться все домочадцы.
Алена свекровь не видела уже полгода. И, если честно, не испытывала ни малейшего желания встречаться.
Последняя их стычка была громкой, с битьем посуды (к счастью, только старой тарелки из набора, который Тамара Петровна сама когда-то и подарила), и закончилась фразой «чтобы ноги твоей в моем доме больше не было!».
Алена с радостью согласилась с ее словами. Виктор тогда метался между кухней и коридором, пытаясь успокоить обеих, и в итоге просто увез жену домой.
С тех пор общение женщин свелось к формальным звонкам мужа по воскресеньям и редким сообщениям в мессенджере. Алена была счастлива.
Но день семьи есть день семьи. Тамара Петровна, конечно же, не могла его пропустить.
Вчера вечером она прислала Виктору длинное голосовое сообщение, где торжественным тоном диктора сообщала, что ждет «своих детей» завтра ровно в три часа дня: «Я приготовлю ваши любимые пирожки с капустой, Витенька, и напеку блинчиков. Посидим, поговорим по душам, как одна большая и дружная семья. Это же наш праздник!»
Виктор прослушал сообщение при Алене. Они сидели на кухне и пили чай с мятой.
В динамике голос Тамары Петровны звучал так пронзительно, что Алена поморщилась.
— В смысле, наши любимые пирожки? — переспросила она, отставляя кружку. — Я не люблю пирожки с капустой. Я их терпеть не могу. И твои любимые блинчики она печет на горькой простокваше.
— Ален, ну не начинай, — устало попросил Виктор. — Она старая. Она хочет как лучше.
— Она хочет, чтобы всё было по ее правилам, — парировала женщина. — И если я приду, будет очередной скандал. Помнишь, в прошлый раз? «Ты плохо смотришь за моим сыном, он похудел». Хотя ты как раз тогда поправился на три килограмма.
— Ален…
— Я не поеду, Вить. Я не хочу. У нас с ней нейтралитет. Холодная война. Зачем нарушать границы?
Виктор тяжело вздохнул, потер переносицу. Он понимал жену, правда понимал. Мать у него была женщиной сложной, властной, и с появлением Алены в их жизни конфликты стали нормой. Но чувство сыновнего долга, вбитое с детства, грызло его изнутри.
— Ладно, — сказал он тогда. — Я позвоню ей утром, и все объясню.
И вот наступило утро. Алена встала, сварила кофе. Виктор выполз на кухню, лохматый и сонный, и уткнулся в чашку.
— Звони, — напомнила Алена, выглядывая из-за ноутбука.
Она решила поработать в субботу, чтобы отвлечься. Виктор набрал номер матери.
Тамара Петровна взяла трубку после первого же гудка, будто сидела и ждала у аппарата.
— Витенька! С добрым утром, сыночек! — голос в динамике был таким громким, что Алена слышала каждое слово. — Я уже тесто поставила, скоро пойду на рынок за свежей капустой. Жду вас не дождусь!
— Мам, привет, — Виктор замялся, покосился на Алену. — Слушай, мам, тут такое дело… Алена сегодня не сможет приехать. У нее много работы, отчет срочный.
В трубке повисла тишина.
— Как это — не приедет? — голос Тамары Петровны потерял свою утреннюю жизнерадостность, став металлическим. — А ты? Ты-то приедешь?
— Я… я тоже, наверное, нет, мам. Хочу побыть с Аленой, помочь, если что…
— Помочь? — перебила мать. — Витя, ты что, подкаблучником стал? Жена тебе сказала — не поедем, и ты хвост поджал? А меня, значит, можно одну оставлять? В праздник! В День семьи!
— Мам, ну какая же ты одна? Мы же не чужие люди, просто сегодня не получится. Давай в другой раз? На следующей неделе?
— В другой раз?! — голос Тамары Петровны сорвался на визг. Алена зажмурилась, представив, как у свекрови наливается краской лицо. — В другой раз смысла нет! Это особый день! Я для вас старалась, пирожки эти дурацкие затеяла! А она, значит, работать вздумала? Да она просто нос воротит! Ненавидит меня, вот и всё! Змея подколодная!
— Мама, не смей так говорить об Алене, — голос Виктора стал жестче.
Это было редкое зрелище. Обычно мягкий и уступчивый, в разговоре с матерью он иногда находил в себе силы ставить границы.
— А что мне на нее смотреть?! — не унималась Тамара Петровна. — Ты посмотри на себя! Родную мать бросаешь ради этой… этой… Да разве же я для того тебя растила, один ведь ты у меня был, свет в окошке! Думала, опора будет в старости, а ты… женился и с концами!
— Я не бросаю тебя, мам. Просто сегодня не выйдет.
— Не выйдет? Ну и не надо! — в голосе матери зазвенели слезы, которые всегда действовали на Виктора безотказно. — Значит, и не надо. Живите своей семьей. А я… я вам не семья. Слышишь? Не семья! И не звони мне больше!
— Мам, подожди…
— Я сказала — не семья вы мне! Ни ты, ни она! — выкрикнула Тамара Петровна и бросила трубку.
Виктор уставился на затихший телефон, потом перевел взгляд на Алену. Та сидела, поджав губы, и смотрела на него с сочувствием и легкой укоризной.
— Я же говорила, — тихо сказала она. — Ничем хорошим это не кончится.
— Она не это имела в виду, — пробормотал Виктор, хотя в глубине души понимал, что имела в виду мать именно это. — Она просто расстроилась.
— Конечно, — Алена встала, подошла к мужу и положила руку ему на плечо. — Она сказала ровно то, что думает. Ты для нее перестал быть семьей в тот момент, когда посмел иметь свое мнение, отличное от ее. А я для нее семьей не была никогда.
Виктор молчал. Он чувствовал себя выжатым как лимон. С одной стороны — мать, с ее истериками и манипуляциями, а с другой — жена, которая права, но от этого его вина перед матерью никуда не делась.
*****
Остаток дня прошел в напряженной тишине. Алена уткнулась в ноутбук, делая вид, что работает, хотя мысли ее были далеко.
Виктор бесцельно переключал каналы телевизора. Около трех часов дня он не выдержал и снова набрал мать. Телефон был выключен. Он звонил еще раз, и еще. Безрезультатно.
— Она заблокировала меня, — растерянно сказал мужчина. — Или просто отключила телефон.
— Успокойся, — Алена оторвалась от экрана. — Завтра перезвонит, когда остынет. Или когда поймет, что ты не бежишь за ней с повинной.
— Алена, как ты можешь быть такой спокойной? Она же моя мать!
— Я понимаю, Вить. Но она твоя мать, а не моя. Моя мать никогда не позволяет себе такого. И твоя позволяет это только потому, что ты позволяешь ей это делать.
Виктор хотел что-то возразить, но в этот момент в дверь позвонили. Звонок был длинный, настойчивый, с каким-то истеричным дребезжанием.
— Кого там черти несут? — нахмурилась Алена, направляясь к двери.
Она открыла и отшатнулась. На пороге стояла Тамара Петровна. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся (она жила в соседнем квартале, но явно бежала бегом), с мокрыми от слез глазами.
В одной руке она держала сумку, из которой торчал угол фольгированного противня, в другой — клетчатую сумку-авоську с банками.
— Явление Христа народу, — выдохнула Алена, констатируя факт.
— Не с тобой разговариваю, — отрезала Тамара Петровна и, отодвинув плечом невестку, ворвалась в коридор. — Витя! Витенька, сынок!
Виктор выскочил из комнаты.
— Мама? Ты как? Зачем? Мы же…
— Молчи! — Тамара Петровна поставила сумки на пол и бросилась к сыну, обняв его. — Молчи, дурака кусок! Я наговорила глупостей, прости меня, старую дуру. Сердце мое не выдержало. Какая же вы мне не семья? Вы вся моя жизнь! Я без вас не могу! Вот, — она суетливо развязала сумку, — я вам и пирожков принесла, и блинчиков, и варенья смородинового. Садитесь за стол, будем праздновать. Здесь, у вас. Вся семья вместе.
Она говорила это и одновременно бросала быстрые, цепкие взгляды на Алену. В этих взглядах не было ни тепла, ни раскаяния.
В них был холодный расчет и торжество. «Видишь, я все равно пришла. Я все равно здесь буду. И ты ничего не сделаешь».
Алена стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как закипает внутри.
Эта женщина пару часов назад орала в трубку, что они ей не семья, а теперь врывается в дом с пирожками, как к себе домой, и играет роль страдалицы.
— Тамара Петровна, — начала Алена ледяным тоном. — Вы по телефону сказали мужу, что мы вам не семья. Вы его оскорбили. Вы меня обозвали. И теперь вы хотите просто так войти и сесть за наш стол?
Тамара Петровна замерла, не закончив выкладывать банки на тумбочку в прихожей.
Она медленно выпрямилась и повернулась к Алене. На лице ее отразилась целая гамма чувств — от наигранного удивления до плохо скрываемой злобы.
— Аленочка, я погорячилась, — сказала она сладким, приторным голосом, от которого у Алены сводило скулы. — С кем не бывает? Материнское сердце — оно не камень. Обидно мне стало, что вы меня в такой день забыли. Вот и сорвалась. А ты, я смотрю, злопамятная? На старуху обиду держишь? Нехорошо, Аленочка. Семья — это прощать уметь.
— Я не ваша семья, Тамара Петровна, — отчеканила Алена. — Вы сами это только что подтвердили. Семья — это когда люди уважают друг друга. А между нами уважения нет и не было.
— Витя! — взвизгнула Тамара Петровна, хватаясь за сердце. — Витя, ты видишь, как твоя жена с твоей матерью разговаривает? Я к ней с добром, с пирогами, а она меня на порог пускать не хочет! Из собственного дома гонит!
— Это не ваш дом, — спокойно сказала Алена. — Это мой дом. Я здесь хозяйка, и имею право решать, кого пускать, а кого нет. Я вас не пускаю. Уходите.
— Ален, ну что ты в самом деле… Мама пришла, принесла угощение… Давайте сядем, поговорим спокойно… — занервничал мужчина.
— Спокойно? — Алена повернулась к мужу. — Ты слышал, что она про тебя сказала? «Подкаблучник», «не семья». И ты готов это проглотить? Ради чего? Ради ее пирожков с капустой?
— Ты мою мать оскорбляешь! — вдруг выпалил Виктор, и в голосе его зазвенела обида, которую он копил весь день. — Ты всегда ее оскорбляешь! Что бы она ни сделала, тебе всё плохо! Она пришла мириться, а ты…
— Мириться? — усмехнулась Алена. — Вить, посмотри на нее. Где тут мир? Она пришла показать, что главная здесь всё равно она. И ты, как всегда, на ее стороне.
— Я не на ее стороне! Я пытаюсь всех помирить!
— Нельзя помирить тех, кто не хочет мира. Она хочет, чтобы я ей подчинилась. Чтобы ты подчинился. А когда этого не случается, мы перестаем быть для нее семьей. Это называется не семья, Вить, это называется «свита королевы-матери».
Тамара Петровна за спиной сына театрально всхлипнула, прижимая платок к глазам.
— Витенька, я пойду, наверное. Я вижу, я тут лишняя. Ты уж прости, если что не так. Живите как знаете. А я… я уж как-нибудь одна, в своей пустой квартире… В праздник-то…
Женщина сделала шаг к двери, но так, чтобы Виктор успел не дать ей уйти.
— Мама, постой! — он схватил ее за руку. — Алена, ну скажи же что-нибудь! Неужели тебе ее не жалко?
— Нет, — твердо сказала Алена. — Мне не жалко человека, который приходит в мой дом и начинает меня же в нем унижать. Мне жалко тебя. Потому что ты этого не видишь.
— Ален, ты жестокая, — выдохнул Виктор.
— Возможно. Но я честная. В отличие от твоей мамы.
Тамара Петровна поняла, что спектакль про «бедную старушку» сегодня не пройдет.
Она резко высвободила руку, платок упал на пол. Слезы исчезли с ее лица мгновенно, как по волшебству. Глаза превратились в две ледяные щелки.
— Ну что же, — сказала она другим, жестким голосом. — Я всё поняла. Ты сделал свой выбор, Витя. Она тебе дороже матери. Что же… — женщина подхватила свои сумки. Пакет с банками звякнул. Противень с пирожками она демонстративно сунула обратно в сумку. — Я вам больше не мать и не семья. Ни ты мне, ни она. Забудьте дорогу в мой дом.
Она открыла входную дверь и, не оборачиваясь, вышла, громко хлопнув ею так, что со стены в коридоре упала маленькая полочка для ключей.
Наступила тишина. Слышно было, как за стеной у соседей играет музыка — там тоже, видимо, праздновали День семьи, любви и верности.
Виктор стоял, глядя на закрытую дверь, потом перевел взгляд на упавшую полочку, потом на Алену.
В его глазах была такая растерянность и боль, что у Алены сжалось сердце. Она подошла к нему и обняла.
— Я не жестокая, Вить, — тихо сказала женщина. — Я просто устала. И я хочу, чтобы у нас была своя семья. Без ее театра.
— Что теперь делать? — глухо спросил он.
— Ничего, — ответила Алена, гладя его по голове. — Жить. Завтра она перезвонит, когда поймет, что ты не побежал за ней. Или не перезвонит. Это ее выбор. А наш выбор — быть вместе.
Они простояли так несколько минут. Потом Виктор отстранился и вытер глаза рукавом.
— Пирожки с капустой, — криво усмехнулся он. — Я ведь их тоже терпеть не могу. Просто приходилось есть...
— А я тебе говорила, — улыбнулась сквозь слезы Алена. — Пойдем чай пить. У нас там вкусное печенье есть.
Вечером они все-таки открыли бутылку хорошего вина, которое приберегали для особого случая, и сидели на кухне, разговаривая до глубокой ночи.
Супруги говорили о будущем, о планах на отпуск, о том, что хорошо бы весной сделать ремонт в ванной.
О Тамаре Петровне они не вспоминали. Впервые за долгое время в их доме было тихо и спокойно. Это был их первый настоящий день семьи, любви и верности.