Окна в хрущевке на первом этаже никогда не знали штор. Нина Петровна считала это бессмысленным баловством: «Что я, артистка, что ли, от людей прятаться?».
И теперь, проходя мимо, соседи невольно отводили глаза. Сквозь мутноватое от времени стекло была видна кухня, а в кухне — она.
Силуэт за столом, неподвижный, словно приклеенный к табуретке. Рядом на клеенке, вытертой до дыр, стоял граненый стакан.
Елена притормозила у подъезда, заглушила двигатель. Старенький «Рено» жалобно всхлипнул и затих.
В салоне еще держался запах мандаринов и детской сладости — она возила дочку на день рождения к однокласснице.
Лена посмотрела на зеркало заднего вида, на свое усталое лицо с четко обозначившимися носогубными складками.
«Опять начнется», — подумала она без злости, скорее с тоскливой обреченностью.
В подъезде пахло кошками и сыростью. Лена поднялась на второй этаж, но ключи доставать не стала.
Вместо этого она позвонила в дверь. Долго, настойчиво, три раза. За дверью было тихо, но она знала — Нина Петровна дома.
— Нина Петровна, открывайте! Это я, Лена, — крикнула женщина в дверной косяк.
Тишина давила. Лена прислонилась лбом к холодной облупившейся краске. Ей было тридцать два, а чувствовала она себя столетней старухой, которую жизнь заперла в бесконечном круге: работа — дом — свекровь — работа.
— Ну, чего вы? Я же видела, что вы на кухне. Сережа просил зайти, проведать, — соврала она.
Сергей ничего не просил. Сергей сказал: «Езжай ты. У меня сил нет на это представление».
За дверью что-то звякнуло, шаркнули тапки. Лязгнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека боком.
В лицо пахнуло кислым, застарелым перегаром, смешанным с запахом жареной картошки и дешевых сигарет.
Нина Петровна стояла перед ней — маленькая, иссохшая, в полинялом халате, который когда-то был синим.
Волосы, седые у корней, были кое-как стянуты в жидкий пучок на затылке. Глаза, когда-то живые и смешливые, как у Сережи, теперь напоминали мутные стекляшки. Они смотрели сквозь Лену, с вызовом и одновременно с мольбой.
— О, явилась, — голос у Нины Петровны сел и стал хриплым. — Контролеров прислали? Проверить, не подохла ли я тут?
— Здрасте, Нина Петровна, — спокойно ответила Лена, переступая порог. — Я вам продуктов привезла. Молоко, творожок. Сережа просил.
— Мой Сережа — тряпка! — вдруг выкрикнула свекровь, но без особой злобы, на автомате. — Под каблуком у тебя ходит. Мать родную забыл!
Лена молча прошла на кухню. Грязная посуда в раковине горой поднималась над краном.
На столе стояла початая бутылка водки, накрытая куском хлеба, и тарелка с серой от соли селедкой.
Лена поставила пакеты на свободный угол стола, начала выкладывать: палку докторской колбасы, кефир, батон, яблоки.
— Яблоки я не ем, — сказала Нина Петровна, садясь на табуретку. Она следила за руками невестки, как кошка за мышкой. — Зубов нет.
— Так я почищу и потру на терке, — предложила Лена. — У вас же терка есть?
— А, не надо, — махнула рукой свекровь. — Лучше налей мне.
Лена замерла с яблоком в руке.
— Чего налить?
— Чего-чего... Не строй из себя невинность. Вон она, красавица стоит. Налей матери. Сережке скажешь — мать сама налила. Пусть знает, какая у него мать.
Лена медленно положила яблоко обратно в пакет. Это был ритуал, который повторялся каждый раз. Предложение налить, отказ, крики, хлопанье дверью.
— Нина Петровна, — Лена присела на корточки перед свекровью, пытаясь заглянуть в эти мутные глаза. — Ну зачем вы себя травите? Николаю Ивановичу бы не понравилось. Он же вас такой не видел никогда.
При упоминании мужа лицо Нины Петровны дрогнуло. На секунду сквозь алкогольную корку пробилось что-то живое, острое.
— А Коля... — голос её дрогнул, но тут же окреп. — А ты Колю не трожь! Ты его не знала! Он бы меня понял! Он вообще всё понимал! Лучше всех понимал!
Она резко встала, схватила бутылку и налила стакан на четверть. Потом выпила залпом, даже не поморщившись, и закусила хлебом.
Три года назад, когда Коля, царствие небесное, умер от разрыва сердца прямо в гараже, Нина Петровна была другой.
Сухая, подтянутая, всегда с укладкой, она держала дом в ежовых рукавицах, пилила мужа за вечно разбросанные носки, но смотрела на него с такой собачьей преданностью, что Лене становилось неловко.
Коля был её воздухом. А без воздуха, как известно, люди не живут, они задыхаются.
Нина Петровна начала задыхаться. Сначала пила валерьянку, потом перешла на корвалол, а потом соседка тетя Зина, царствие ей небесное (умерла год назад от цирроза), научила «лечить нервы» водочкой.
Сережа поначалу метал гром и молнии. Приезжал, орал, тряс мать за плечи. Лена помнила тот ужасный вечер, полгода назад.
Сергей тогда нашел у неё в тумбочке сразу три пустые бутылки из-под водки.
— Мама! Ты что творишь?! Ты же себя убиваешь! — орал он так, что, наверное, в соседних домах было слышно. — Мы тебя в больницу отвезем! Кодироваться будешь!
Нина Петровна сидела на диване, маленькая, сжавшаяся в комок. Но глаза её горели дикой, незнакомой Лене злобой.
— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — зашипела она. — Я тебя родила, вырастила, выучила! А ты? Ты на эту... — она ткнула пальцем в Лену, — женился, в её теремок уехал, а мать — она в хлеву живи? Коля, Коля, что же ты сделал?! Зачем ты меня одну оставил с ними?!
Она завыла и громко заголосила. Сергей попытался её обнять, успокоить, но мать оттолкнула его с неожиданной силой, вцепилась ему в лицо ногтями, оставив кровавые полосы на щеке.
— Вон! — визжала она. — Вон из моего дома! Чтоб ноги вашей здесь не было! Сама справлюсь! Сама!
Они ушли тогда, хлопнув дверью. Сергей молча вел машину, и Лена видела, как у него дрожат руки на руле. Потом он стукнул кулаком по приборной панели.
— Всё, — сказал глухо мужчина. — Я не могу. Она не хочет по-хорошему. Пусть катится. Я себе сердце рвать из-за нее не намерен. Своя семья есть.
— Сереж, может, врача на дом? — робко предложила Лена.
— А она его не пошлет? Скажет, что мы клевещем. Мы ничего не сможем сделать, пока она сопротивляется. Всё, Лен. Точка.
С тех пор прошло полгода. Слово «лечить» было под запретом. Они махнули рукой.
Лена приезжала раз в неделю, молча привозила продукты, молча складывала их в холодильник, забитый почему-то всегда пустыми кастрюлями и банками с прошлогодними соленьями.
Сергей звонил раз в две недели, слушал пьяное бормотание, хмурился и клал трубку. Жизнь вошла в новую колею.
...Нина Петровна, выпив, немного подобрела. Она сидела, покачиваясь, и смотрела, как Лена моет посуду.
— А помнишь, Ленка, — вдруг начала свекровь миролюбиво, — как вы с Сережкой только поженились? Коля тогда шашлыки жарил на даче. Шашлык у него — пальчики оближешь. Секрет был: лук репчатый, уксус чуть-чуть и минералка. И руки у него были золотые. Всё в доме сам...
Она замолчала, уставившись в одну точку. Лена обернулась. По щеке Нины Петровны текла слеза, теряясь в морщинах. Она её не вытирала.
— Мне без него никак, Лен, — прошептала свекровь вдруг совершенно трезвым, детским голосом. — Понимаешь? Никак. Я просыпаюсь, а его нет. Я руку протяну, а там пусто. Зачем мне эта чистота? Зачем мне эта еда? Я как в вакууме. Одна. А когда выпью... он будто рядом садится. Молчим вместе.
У Лены внутри всё перевернулось. Ком подкатил к горлу. Ей захотелось подойти, обнять эту несчастную, пропахшую перегаром женщину, прижать к себе, как Катю, свою пятилетнюю дочь, когда та падала и разбивала коленку.
Но ноги словно приросли к полу. Слишком много всего было. Слишком много оскорблений, слишком много скандалов, слишком много этой усталости.
— Мы... мы не можем так больше, Нина Петровна, — тихо сказала Лена. — Мы волнуемся. Давайте мы вам поможем? Есть врачи, есть центры. Просто надо согласиться. Ради вашего Коленьки.
Свекровь подняла на неё мокрые глаза. И взгляд этот снова изменился, в нем мелькнул прежний, колючий огонек.
— Ах, врачи? — голос окреп, стал ядовитым. — В психушку меня упечь хотите? Квартиру отжать? Сережка тебе подсказал? Знаю я ваши планы! Дождаться, пока мать сопьется, и продать халупу! Не дождетесь!
Она вскочила, опрокинув табуретку.
— Пошла вон! — заорала женщина, снова превращаясь в ту страшную бабу. — Чтоб духу твоего здесь не было! Скорую помощь мне вызвать хочешь? Милосердная выискалась! Иди, к своему Сережке иди! Скажи ему, что мать подыхает и радуется! Идите оба... чтоб вас...
Лена попятилась к двери, хватая сумку. Она знала, что спорить бесполезно. Крики Нины Петровны неслись вслед.
— И продукты свои забери! — донеслось из кухни, и что-то со звоном разбилось о стену в прихожей. — Не надо мне вашей подачки!
Лена выскочила на лестничную клетку, прикрыв дверь. Сердце колотилось где-то в горле.
Она стояла, прислонившись к холодной стене, и слушала, как за дверью продолжается буря: грохот, мат, звон посуды.
Потом всё стихло. Наверное, села наливать снова. Дома её ждал ужин. Сергей возился на кухне с пельменями, Катя рисовала в своей комнате.
— Ну как она? — спросил он, не оборачиваясь, помешивая бульон.
— Нормально, — коротко ответила Лена. — Продукты отвезла.
— Пьяная?
— Да, — Лена помолчала. — Сереж, она плакала. Говорила, что без отца не может.
Сергей резко обернулся. Лицо его было каменным.
— И что? Она всегда плачет, когда нажрет. А завтра протрезвеет и будет орать, что мы враги народа. Я знаю этот сценарий.
— Но может, попробовать ещё раз? Вдруг она сейчас, в моменте...
— Лен, хватит! — оборвал он её жёстко. — Я сказал — всё. Мы пытались. Она сама выбрала. У нас своя жизнь. Катя растет. Я не хочу, чтобы она видела бабушку в таком состоянии. И не хочу, чтобы мы сами себя гробили. Она взрослый человек.
Лена хотела возразить, рассказать про то, как Нина Петровна говорила о пустой постели, про слезы, про то, что Коля «садится рядом», но взглянула на напряженную спину мужа, на его сжатые в кулак пальцы, и промолчала.
Она сняла пальто, прошла в комнату к дочке. Катя рисовала семью: папу, маму, себя и большую собаку, о которой мечтала.
— А бабушка где? — спросила Лена тихо.
Катя на секунду задумалась, а потом взяла черный карандаш и нарисовала в углу листа маленький, почти незаметный серый домик.
— Бабушка живет в своем доме, — объяснила девочка серьезно. — Она грустная. Но к нам не хочет.
Лена обняла дочку, уткнулась носом в её пахнущие детским шампунем волосы. На душе было муторно и гадко.
Чувство вины тяжелым камнем лежало на душе. Они махнули рукой, сдались и оставили человека один на один с его горем и бутылкой.
Но что они могли сделать? Тащить силой? Лечить насильно? Запирать? Это её жизнь, её выбор.
Ночью Лена долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в темный потолок. Рядом ровно дышал Сергей.
Она думала о той фразе: «Когда выпью, он будто рядом садится». И понимала, что Нина Петровна пьет, не чтобы забыть, а чтобы помнить. Чтобы вернуть тот мир, где была не одна. Алкоголь для нее — не яд, а машина времени.
И в этом была самая страшная правда, против которой были бессильны и врачи, и уговоры, и любовь. Против желания умереть вместе с ушедшим человеком лекарств нет.
Утром зазвонил телефон. Лена глянула на экран — «Соседка т. Зинаида». Сердце ухнуло вниз.
— Леночка, — затараторила соседка снизу. — Тут это... Нина ваша упала. Я через стенку слышала — грохот. Дверь не открывает. Может, "Скорую"? А может, сами приедете? Чего-то мне это не нравится...
Лена разбудила Сергея. Через полчаса они были у хрущевки. Дверь взломали приехавшие вместе с ними спасатели.
Нина Петровна лежала в прихожей, среди осколков разбитой банки и белых разводов засохшего кефира, маленькая, скрюченная, неестественно бледная. Рядом валялась пустая бутылка.
"Скорая" увезла её с инсультом. Врач в приемном покое, молодой уставший парень, только развел руками: «Давление, возраст, плюс алкоголь. Будем бороться, но шансов мало».
Они сидели в белом коридоре больницы. Сергей молча смотрел в пол, сцепив руки в замок.
Лена держала его за локоть. Воняло хлоркой и лекарствами. Мимо сновали медсестры, где-то плакал ребенок.
— Если она выкарабкается, — глухо сказал Сергей, не поднимая глаз, — я её к нам заберу. Буду лечить. Силой, если надо. Не могу я так больше. Не могу с этим грузом жить.
Лена ничего не ответила. Она смотрела на дверь, за которой врачи боролись за жизнь Нины Петровны, и думала о том, что иногда «махнуть рукой» — это самое страшное, что можно сделать с близким.
Иногда надо орать, бить посуду, тащить за волосы к врачу, лишь бы не оказаться потом в белом коридоре с этим липким, всепоглощающим чувством вины.
Спустя два часа к ним вышел врач. По его растерянному виду стало понятно, что спасать уже некого.