Или как религиозная традиция составила учебник по психоанализу задолго до появления психоанализа.
*читать как поэтическое размышление об именах внутренних состояний*
Я не собиралась писать про дьявола, честное слово. Хотела доработать черновик текста про целительную работу сновидений, но провалилась в одну из тех кроличьих нор, из которых выныриваешь через два дня с сотней вкладок в браузере и чувством, что мир стал немножко другим.
Началось с короткого видео в чате коллег и чужого вопроса: почему у дьявола столько имён? Сатана, Люцифер, Веельзевул, Шайтан, Асмодей, Мефистофель, Молох, Левиафан, Маммон, Азазель… чёрт, ещё? Если это один персонаж — зачем ему десять паспортов? Подозрительно много для существа, которое, по идее, воплощает одну простую... (кхм)... вещь — зло.
И вот что я обнаружила. Почти каждое из этих имён — не имя существа, а скорее описание процесса. Если вчитаться в переводы и контекст этих имён — за ними проступает не галерея чешуйчатых или волосатых рогатых чудовищ, а удивительно точные и объёмные описания того, что происходит внутри человека. Расщепление. Всемогущество. Одержимость. Зависть. Пустота. etc.
То есть, по сути, религиозная традиция — за тысячи лет до Фрейда и Мелани Кляйн — описала то, что сегодня называют внутренними деструктивными процессами, внутренними демонами.
Порассуждаю вслух. Я тут не как богослов (я не богослов) и не как клинический психолог (я тоже не он). Сразу оговорюсь: имена я выбирала пристрастно. Взяла те, что красиво ложатся на психоаналитическую сетку, и обошла стороной те, что ложатся плохо — Молох, Дагон, Бельфегор и десятки других имён из демонологических трактатов остались за кадром. Так что дальше будет не доказательство параллелизма двух традиций, а собрание созвучий. Узор, который проступает, — отчасти узор самой ткани, но ещё и следствие того, как я её разглядывала.
Сатана. Господин прокурор
Самое знаменитое имя. Происходит с иврита: ha-satan, הַשָּׂטָן — «противник», «обвинитель». В ранних текстах еврейской Библии это даже не имя собственное, а титул с определённым артиклем: «тот», тот самый господин прокурор. В Книге Иова ha-satan появляется среди «сынов Божьих» — небесных существ — и действует с Божьего дозволения. Он не враг Бога. Его функция — указать на уязвимое место и проверить, выдержит ли человек, крепка ли его вера.
Позже, в межзаветный период под влиянием апокрифов и, возможно, зороастрийского дуализма (Богу нужен антагонист) образ стал персонифицированным. Из функции он превратился в фигуру — Князя тьмы. Но имя сохранило древние смыслы: обвинение, подозрение, испытание.
Возвращаясь к моим баранам — в психоаналитической оптике это ближе всего к тому, что Фрейд описал как суровое Сверх-Я — карающую, преследующую инстанцию, которая выносит приговор; беспощадного внутреннего преследователя. Этот голос изначально не наш, но мы усвоили его так рано, что перестали распознавать как чужой.
«С тобой что-то не так». «Если бы они знали, какая ты на самом деле». «Другие справляются, а ты — нет».
Знакомо? Этот голос не указывает путь, он парализует. И что важнее всего — это не голос совести. Совесть помогает различать, а этот голос — раскалывает, вбивает клин в твою целостность.
Дьявол. Клеветник
Греческое слово διάβολος (diabolos) — «клеветник», «наветчик», «тот, кто порочит». Приставка δια- («через», «насквозь», «надвое») подчеркивает связь с разделением, что кажется мне очень точным акцентом в рамках наших аналогий. Потому что дьявольское в душе — это не столько само зло, сколько раскол; тот момент, когда одна часть человека начинает воевать с другой.
На языке психоанализа это — расщепление: базовый механизм, при котором значимый объект делится на идеально хороший и абсолютно плохой. Это искажает картину мира. Превращает полутона в чёрно-белые полоски.
Люцифер. Свет очей
Здесь больше всего путаницы. Латинское слово lucifer вообще означает «светоносец», «несущий свет». Изначально это не имя собственное и не одно из имён Сатаны. Это описательное слово для утренней звезды, Венеры.
В латинской Вульгате блаженного Иеронима оно появляется в Книге пророка Исаии: «quomodo cecidisti de caelo, lucifer, qui mane oriebaris» — «Как упал ты с неба, светоносец, восходящий утром!». Но весь контекст главы — это пророческая притча про царя Вавилона, а не рассказ о падении ангела. Еврейское слово в оригинале — hēlēl (הֵילֵל), «сияющий», «сын зари».
Отождествление «Люцифера» с Сатаной появилось сильно позже — у Тертуллиана и Оригена, а массовую известность получило через мильтоновский «Потерянный рай». То есть Люцифер в строгом смысле — вообще не библейское имя дьявола, а позднейшая интерпретация перевода, закрепившаяся в культуре.
Но символическая глубина здесь невероятная. Люцифер — это не тьма. Это свет, который зазнался. Разум, оторванный от чувства. Блеск, перепутавший себя с солнцем.
В психоаналитических терминах это ближе всего к тому, что Фрейд описывал как нарциссизм и всемогущество — состояния, при которых Я наполняется ощущением безграничной власти и исключительности. Триумф, контроль и презрение как способ не встречаться с собственной ограниченностью и зависимостью от другого.
«Я особенный». «Я вижу то, что не видят другие». Эта гордыня маскируется под осознанность, под «духовное развитие», под «я выше этого». Светоносец не заметил, что летит вниз.
Веельзевул. Повелитель мух
Имя Beelzebub связано с древнесемитским בעל זבוב — «повелитель мух»; в этом виде оно упоминается в 4 Книге Царств как имя бога филистимлян в Экроне. Существует гипотеза, что это намеренное искажение имени хананейского божества Baʿal Zəḇul («владыка, князь»), превращённое в насмешку еврейскими авторами. В классификации Бинсфельда (1589) он связан со смертным грехом чревоугодия.
Мне здесь интересны именно мухи. Мелкие, назойливые, невыносимые мысли, которые облепляют сознание и не дают ни сосредоточиться, ни отдохнуть. Тот случай, когда враг берёт не качеством, а количеством.
Фрейд называл это навязчивым повторением — тенденцией психики вновь и вновь возвращаться к болезненному, вместо того чтобы его переработать. Мысль, которая крутится по кругу и не отпускает. Тревога, которая не рассеивается, а множится. И что парадоксально, от этого «повелителя мух» ум не спасает. Потому что он использует ум как инструмент. Чем умнее человек — тем рой изощрённее.
Асмодей. Когда желание становится хозяином
Асмодей (Asmodeus) — демон, связанный с похотью и разрушительной страстью. В Книге Товита он убивает семерых мужей Сарры, одного за другим, прежде чем архангел Рафаил его связывает. В классификации Бинсфельда Асмодей соответствует смертному греху — сладострастию.
Но было бы обидным упрощением свести это только к сексуальности. Асмодей — это любая одержимость, при которой человек перестаёт быть субъектом и становится объектом собственного влечения. Когда «хочу» перестаёт быть переживанием и становится приказом. Когда желание не обогащает жизнь, а берёт её в заложники.
Человек не решает — его «несёт». И суть не в самом желании (желать — нормально, желать — живо), а в потере способности это желание переживать, не отыгрывая немедленно. Семь мужей Сарры, если задуматься, — это семь провальных попыток подойти к чему-то живому.
Маммон. Вместо жизни
Маммон — это даже не имя демона в строгом смысле. Это арамейское слово māmōnā, означающее «богатство», «прибыль», «то, чему доверяешь». В Нагорной проповеди Иисус использует его как нарицательное: «Не можете служить Богу и маммоне». Средневековые богословы ошибочно приняли это за имя сирийского божества и включили Маммона в число князей ада.
Маммон — это подмена. Когда место живого переживания — связи, смысла, присутствия — занимает накопление. Ещё, ещё, ещё — и при этом никогда не достаточно. Потому что «ещё» направлено не туда.
Винникотт описал это как ложное Я — структуру, которая подменяет подлинную жизнь функционированием. Человек работает, зарабатывает, достигает — внешне всё в порядке, а внутри пусто. Ложное Я хорошо справляется с задачами и плохо — с самим собой; оно умеет производить, но не умеет быть. И никакое маммоническое «ещё» эту пустоту не заполняет, потому что заполнять её нечем — само ложное Я и есть форма отсутствия.
Ирония в том, что маммон — самый социально одобряемый из всех демонов. За него дают премии.
Левиафан. Зависть, пожирающая изнутри
Левиафан в еврейской Библии — гигантское морское чудовище, образ первобытного хаоса. В средневековой демонологии ему приписали конкретный грех — зависть.
Зависть — это не «хочу, как у него». Это «не могу вынести, что ему хорошо». Не «хочу получить», а «хочу испортить». Не «мне мало», а «ему слишком много».
Левиафан поднимается из глубин и поглощает — как зависть поглощает способность радоваться. Чужому и своему хорошему. Это чудовище живёт в там, где чужой успех ощущается как собственная рана.
Азазель. Козёл отпущения
Имя Азазель появляется в Книге Левит в контексте ритуала Дня искупления — Йом-Кипура. Первосвященник возлагал руки на голову живого козла, исповедовал над ним все грехи народа и отсылал в пустыню — «к Азазелю». Значение самого слова спорно: одни учёные видят в нём имя демонической фигуры, другие — составное слово «козёл, уходящий прочь», третьи — название места.
Но сам механизм ритуала прозрачен. Перенос вины на другого и удаление. Именно отсюда выражение «козёл отпущения».
В психоанализе у этого механизма даже два имени. Первое — проекция: то, что я не могу признать в себе, я начинаю замечать в других. Удобно: качества вынесены наружу, а наблюдатель остался чистым. Мелани Кляйн пошла дальше и описала проективную идентификацию — следующий уровень той же логики. Здесь невыносимая часть себя не просто приписывается другому, а как будто вкладывается в него; и потом другой действительно начинает себя так вести — потому что с ним обращаются как с носителем этого. Самосбывающееся пророчество в исполнении бессознательного.
Козёл отпущения — это не просто жертва. Это тот, на кого человек или группа переносит собственный стыд, вину, нехватку — чтобы не встречаться с ними напрямую. Иногда выбранный козёл с этим даже соглашается: ему ведь тоже куда-то деть свою тревогу.
И главная опасность Азазеля-как-механизма — не в агрессии, а в иллюзии очищения. В ощущении: «Я в порядке, это другой виноват». Работает безотказно. До тех пор, пока не кончаются козлы.
На этом я остановлюсь — иначе текст превратится из эссе в трактат. Завтра продолжу, дополню карту.
А пока — если что-то из этих описаний показалось узнаваемым, это, в общем, и есть смысл всей затеи. Демон, у которого есть имя, уже не безымянный ужас и тьма. Назвать — значит отчасти обуздать.
Автор — Таисия Галицкая