— Люда, ты соль забыла. Опять перец бахнула, а соль в солонке на дне.
Галина Петровна замерла с половником над кастрюлей. Рука у неё чуть вздрогнула. Она не обернулась, только плечи как-то странно напряглись под застиранным фланелевым халатом. Я в это время докрашивала ресницы, торопливо глядя в зеркало в прихожей. Работа не ждала, отчёт сам себя не нарисует, а тут ещё эти бытовые мелочи.
— Ладно, досолю в тарелке, — бросила я, застегивая сапог. — Вечером Тёмку из садика забери, ладно? И купи творожков тех, с изюмом. Деньги на тумбочке, там пять тысяч. Остаток — себе, на булавки.
Мама мужа молчала. Это было непривычно. Обычно она начинала причитать, что изюм нынче дорогой или что Тёмка опять капризничал. А тут — тишина. Плотная такая, липкая.
— Галина Петровна? Слышите?
Она медленно повернула голову. Глаза сухие, пустые какие-то.
— Слышу, Ирочка. Пять тысяч. На булавки. Хорошо.
Я вылетела из квартиры, обдав её облаком дорогого парфюма. В голове крутились цифры, графики, звонки. Мы с Игорем пахали как проклятые, чтобы закрыть ипотеку за «трёшку». Свекровь была нашим спасением. Приехала из своего посёлка два года назад, когда Тёмке год исполнился. Мы ей и комнату выделили, и «зарплату» выдавали — неофициально, конечно, просто по пять-десять тысяч в неделю на расходы и «за вредность». Нам казалось — идеальная сделка. У неё пенсия крошечная, а тут и внук под боком, и сыта-одета, и при деле.
Днём позвонил Игорь. Голос какой-то дёрганый.
— Ир, ты дома была? Мать трубку не берёт. Соседке позвонил, та говорит, видела, как она из подъезда с сумкой выходила. С большой такой, старой.
У меня внутри что-то ёкнуло. Но работа затянула, и к вечеру тревога улеглась. Мало ли, в поликлинику пошла или в парк.
Прихожу домой в семь. В квартире темно. Пахнет остывшим борщом и… чистотой. Какой-то стерильной, неживой чистотой.
Тёмка сидит в своей комнате, конструктор ковыряет.
— Мам, а баба Галя уехала. Сказала, в отпуск. Навсегда.
Я зашла в кухню. На столе лежали те самые пять тысяч. Аккуратно придавлены солонкой. Рядом — тетрадка в клеточку, куда она записывала расходы до копейки.
На первой странице крупно, её учительским почерком: «Борщ в холодильнике. Котлеты в морозилке, только обжарить. Тёмке на завтра рубашку погладила. Извини, Ира, на булавки не хватило — достоинство дороже».
Я усмехнулась. Ну что за драма на ровном месте? Мы же для неё всё. Сапоги ей купили в прошлом месяце, зубы в частной клинике подлечили. Игорь пришёл через полчаса, злой, растерянный. Сразу к телефону.
— Мам, ты где? Какая электричка? Ты с ума сошла? Кто с Тёмкой сидеть будет? У Ирки проект, у меня командировка!
Он слушал долго. Потом медленно опустил руку с телефоном.
— Она сказала, что мы её «купили». Что она не помнит, когда в последний раз просто пила чай, а не допивала остывший за нами. Сказала, что стала для нас бытовым прибором с функцией выдачи котлет.
Я прошла в её комнату. Там было пусто. Даже фотографии внука со стола исчезли. И вдруг наткнулась взглядом на мусорное ведро в углу. Там лежала та самая пачка творожков с изюмом. Нераспечатанная. А сверху — чек из аптеки. Корвалол, капли в нос, пластырь.
Я вспомнила, как утром она стояла у плиты. У неё же пальцы опухшие были, артрит опять разыгрался, а я ей — «соли мало». Она ведь ни разу не пожаловалась. Просто кивала. А мы принимали это как должное. Ну а что? У нас же договор.
Через три дня в квартире воцарился хаос. Тёмка рыдал, потому что я не умею завязывать шарф «как баба». Игорь психовал из-за грязных тарелок. А я… я стояла посреди кухни и не знала, как включить эту чёртову мультиварку, которой всегда занималась она.
Вечером Игорь не выдержал, схватил ключи от машины.
— Поехали.
Три часа по трассе до её посёлка. Ноябрь, серость, фары выхватывают куски мокрого асфальта. Дом у неё старенький, крепкий, но неуютный с виду. В окнах свет.
Заходим. Галина Петровна сидит у телевизора, спицами стучит. На столе — одна чашка. И тишина. Не та, давящая, что была у нас, а какая-то… мирная.
— Мам, ну ты чего? — Игорь с порога начал. — Погорячилась и хватит. Поехали домой. Ирка няню найдёт, если хочешь. Будешь просто бабушкой.
Она посмотрела на него, потом на меня. Взгляд — как лезвие.
— А я и была просто бабушкой, Игорек. Пока вы мне платить не начали. Знаешь, в чём разница между няней и матерью? Няне можно сказать «пересолила». Мать — просто обнимут. А вы меня в бухгалтерию перевели.
Я хотела что-то сказать про ипотеку, про наши трудности, про то, как сейчас всем тяжело. Но посмотрела на её руки — узловатые, в пятнышках, которыми она сейчас уверенно вела петлю. Эти руки мыли наши полы, вытирали сопли нашему сыну и складывали мои блузки. И за всё это мы платили «на булавки».
— Галина Петровна, — я запнулась. Голос дрогнул. — Там борщ кончился.
Она усмехнулась, не отрываясь от вязания.
— Рецепт на холодильнике, Ирочка. Магнитом прижат. Тем самым, что вы из Турции привезли, когда меня дома с Тёмкой оставили, потому что «маме на море тяжело будет».
Мы уехали одни. Игорь всю дорогу молчал, вцепившись в руль. А я думала о том, что в нашей жизни всё имеет цену. Только вот курс обмена любви на деньги — самый грабительский в мире.
На следующее утро я удалила объявление о поиске няни. Взяла отгул. Сама повела Тёмку в сад. И знаете что? Шарф я завязала неправильно. Но когда он обхватил меня за шею и прошептал: «Мам, ты сегодня вкусно пахнешь, не работой», я вдруг поняла, о чём говорила Галина Петровна.
Она не вернулась. Приезжает теперь раз в месяц — в гости. Мы накрываем стол, прячем кошельки и ни слова не говорим о делах. Она пьёт чай из своей любимой чашки, которую мы привезли ей в подарок. Просто так. Без повода.
А борщ у меня теперь всегда в меру солёный. Я научилась пробовать его сама, прежде чем указывать другим.
