Виктор Александрович Гречко вошёл в кабинет районного отдела образования без пятнадцати десять, хотя приглашён был на десять. Привычка — быть раньше. Двадцать один год директором, и всегда раньше.
Ольга Сергеевна Белова, начальник районо, подняла глаза от бумаг и снова опустила. Не поздоровалась. Он сел напротив и стал ждать.
За окном шёл мелкий октябрьский дождь. В Белозёрках сейчас такой же. Он подумал об этом и ни о чём больше не думал.
— Сорок три, — сказала Белова, не поднимая глаз. — Это ниже норматива на семь человек. Вы это знаете.
— Знаю.
— Следующий учебный год будет рассмотрен вопрос о реорганизации. Это не угроза, Виктор Александрович. Это процедура.
Она подала ему листок. Он взял его обеими руками, как берут приговор — осторожно, чтобы не помять.
На листке была таблица. Нормативы, фактические показатели, сравнение по годам. В две тысячи восемнадцатом — шестьдесят один ученик. В двадцать первом — пятьдесят четыре. В двадцать четвёртом — сорок три. Цифры шли вниз ровно, как ступени.
— Часть семей рассматривает переезд в город, — сказал он. — Это влияет на статистику.
— Это и есть статистика, — ответила Белова.
Он положил листок на стол. Она его не взяла.
— До февраля есть время, — сказал он.
— До первого февраля, — уточнила она. — Если к тому моменту картина не изменится, решение будет принято без дополнительных обсуждений.
Он встал. Она не встала.
— Всего доброго, Виктор Александрович.
Он шёл к машине и считал: от первого октября до первого февраля — сто двадцать три дня. Сорок три ученика. Нужно пятьдесят. Семь человек. Семь детей, которых нет.
В Белозёрках он держал школу двадцать один год. Получил её в сорок шесть учеников, потерял троих за первое пятилетие, вернул двух. Знал каждую семью. Знал, у кого отец пьёт, у кого мать болеет, у кого огород не продаётся второй год. Знал, кто уедет и когда.
Птицыны уехали в августе. Трое детей — в одночасье из реестра. Он узнал за три дня до отъезда, приехал к ним, пил чай на кухне с Надеждой Птицыной, говорил о том о сём. Не просил остаться. Не имел права просить. Она налила ему ещё чаю и сказала: «Там школа хорошая, Виктор Александрович, там бассейн».
Он сказал: «Хорошо».
Домой ехал и думал про бассейн. В районном центре, в тридцати километрах, бассейна тоже не было.
Маринкины — двое — уехали в сентябре. Отец нашёл работу на заводе. Хорошую работу, настоящую. Виктор Александрович видел его в магазине за неделю до отъезда. Маринкин пожал ему руку, потом обнял — неловко, по-мужски. Сказал: «Ты уж не серчай». Виктор Александрович не серчал.
Две семьи ещё раздумывали. Он это знал. Горбуновы — четверо детей, трое школьного возраста. И Зарубины — один, но Зарубины люди городские, случайно осевшие, давно хотели уехать, только ждали момента.
Если уедут Горбуновы и Зарубины — тридцать шесть учеников. Это уже не реорганизация. Это закрытие.
Он вернулся в школу в половине первого. Уроки шли. В коридоре пахло столовой — гречкой и чем-то сладким. Мимо него пробежала Настя из третьего класса, на ходу сказала: «Здрасьте, Виктор Александрович», и скрылась за дверью. Он постоял секунду в коридоре. Потом пошёл к себе.
На столе лежала стопка бумаг. Он убрал их в ящик, не читая.
Педсовет он собрал на следующий день. Пятеро учителей, он сам. Нина Павловна — русский язык и литература, тридцать два года в школе. Галина Ивановна — математика, пришла восемь лет назад из города и осталась, потому что вышла замуж за местного. Алёша Прокопенко — физкультура и история, двадцать девять лет, единственный молодой, три года назад вернулся после института. Татьяна Олеговна — начальные классы, сорок семь лет, все Белозёрки прошли через её руки. И Зоя Михайловна — биология и химия, тихая, незаметная, но именно она вела кружок по экологии, куда ходили восемь человек.
Он сказал им всё. Районо. Февраль. Сорок три. Норматив — пятьдесят.
Нина Павловна спросила: «И что?»
— Нужно найти семь детей.
— Где? — спросила Галина Ивановна.
— Не знаю. Поэтому и собрал.
Молчание. За окном снова дождь.
— Горбуновы не уедут, — сказал Алёша. — Я с Серёгой Горбуновым в футбол играю. Они никуда не едут, просто цену набивают.
— Цену кому?
— Не знаю. Может, себе.
Нина Павловна сказала: — А если написать в газету? Про школу. Репортаж какой-нибудь.
— Про что репортаж? — спросил он.
— Про то, что закрывают.
— Не закрывают ещё.
— Тогда про то, что закроют.
Он покачал головой. — Не надо пугать людей раньше времени.
— Виктор Александрович, — сказала Нина Павловна, и голос у неё был такой, каким она разговаривала с нерадивыми учениками. — Уже пора пугать. Уже октябрь.
Он промолчал.
Зоя Михайловна сказала тихо: — У нас в кружке есть дети из Малиновки. Они не прописаны здесь, но ездят. Может быть, их можно как-то оформить официально?
Он поднял голову. Малиновка — соседняя деревня, восемь километров. Своей школы нет, дети ездят в автобусе в районный центр.
— Сколько их?
— В кружке — четверо. Но там могут быть ещё. Я точно не знаю.
— Узнай.
После педсовета он остался один. Алёша задержался у двери.
— Виктор Александрович, — сказал он. — А если всё равно закроют?
— Не закроют.
— Но если?
Виктор Александрович посмотрел на него. Алёша стоял в дверях в спортивной куртке, молодой и серьёзный. Три года назад он вернулся сюда, хотя мог не возвращаться.
— Если закроют — ты найдёшь другое место. Ты молодой.
— А вы?
Он не ответил. Алёша подождал секунду и ушёл.
Горбуновых он навестил в пятницу вечером. Сергей Горбунов открыл дверь сам — крупный, рыжий, в рабочей одежде. Позвал в дом. Жена, Аня, накрыла на стол. Чай, варенье, хлеб. В соседней комнате шумели дети.
Они говорили час. О дороге — разбитой, которую обещают починить уже пять лет. О фельдшере — который теперь приезжает только по записи. О магазине — который закрылся в прошлом году, и теперь всё надо везти из района.
Виктор Александрович слушал и не перебивал.
В конце Сергей сказал: — Виктор Александрович, я вот что скажу. Школа у вас хорошая. Правда. Но я думаю о детях через десять лет. Что у них здесь будет через десять лет?
— Не знаю, — сказал он честно.
— Вот и я не знаю.
Аня смотрела в стол.
— Мы пока никуда не едем, — сказал Сергей. — Но я не могу обещать на год вперёд. Сам понимаешь.
Он понимал.
Ехал домой и думал: семь человек. Из Малиновки — может быть, четыре. Горбуновы — три. Итого — семь. Ровно столько. Ровно столько, чтобы выйти на норматив. Математика была простой.
Жизнь была сложнее.
Дома он сел за стол и достал телефон. Пролистал контакты. Нашёл имя: Степанов Илья Николаевич. Строитель, бизнес в районном центре, родом из Белозёрок, уехал двадцать лет назад. Виктор Александрович знал его с детства — не то чтобы дружили, но помнили друг друга.
Они не разговаривали семь лет.
Он не позвонил. Убрал телефон. Лёг спать.
В три ночи проснулся, лежал в темноте, думал. Потом встал, налил воды, долго смотрел в окно. Деревня спала. Фонарь у дороги мигал — который месяц мигал, никто не чинил.
Утром он написал Степанову сообщение: «Илья, есть разговор. Если не занят, позвони».
Ответ пришёл через час: «Вечером наберу».
Степанов позвонил в восемь. Сказал: «Слушаю, Виктор». Без отчества — они всё-таки ровесники.
Виктор Александрович рассказал всё. Норматив. Февраль. Цифры. Малиновка. Горбуновы.
Степанов молчал, слушал. Потом сказал: — И чего ты от меня хочешь?
— Ты строишь дорогу в Красном. Это рядом.
— Ну.
— У тебя есть рабочие с семьями. Которые ищут жильё. Здесь дома дешевле, чем в городе.
Пауза.
— Ты хочешь, чтобы я переселил своих рабочих в Белозёрки, — сказал Степанов. — Это ты так придумал.
— Я не прошу переселять. Я прошу рассказать. Кто хочет — пусть рассмотрит.
— А если никто не захочет?
— Тогда ничего.
Долгая пауза. Виктор Александрович стоял у окна. Фонарь не мигал — наконец-то починили или просто перегорел.
— Хорошо, — сказал Степанов. — Поговорю. Ничего не обещаю.
— Спасибо.
— Не за что пока.
Они помолчали ещё секунду.
— Ты как вообще? — спросил Степанов. — Давно не виделись.
— Нормально.
— Слушай, Витька, — Степанов вдруг перешёл на «ты» по-настоящему, как в детстве, — а ты не думал просто... ну. Уйти?
— Куда?
— Не знаю. На пенсию. В город. Тебе сколько?
— Шестьдесят два.
— Ну вот. Поработал. Хорошую школу держал.
Виктор Александрович ответил не сразу. — Держал, — сказал он. — Ещё буду держать.
Степанов хмыкнул. — Ладно. Поговорю с ребятами.
В ноябре в школу записали двух детей. Семья Коваленко — отец работал у Степанова, купили дом на краю деревни. Мальчик восьми лет и девочка одиннадцати. Виктор Александрович лично встретил их в первый день — провёл по коридорам, показал класс, познакомил с учителями.
Девочка держалась спокойно. Мальчик смотрел в пол.
— Как тебя зовут? — спросил он мальчика.
— Антон.
— Антон, у нас хороший спортзал. И Алексей Дмитриевич — это учитель физкультуры — набирает команду по футболу. Ты играешь?
Мальчик поднял голову. — Немного.
— Это хорошо. Немного — это как раз сколько надо.
В декабре из Малиновки перевели троих — двух братьев и их двоюродную сестру. Зоя Михайловна договорилась с их родителями, районо согласовало. Автобус до Белозёрок шёл удобнее, чем в районный центр.
Сорок восемь учеников.
Горбуновы остались. Сергей сказал ему при встрече, мимолётно, у магазина: — Пока остаёмся. Видим, что ты крутишься.
Виктор Александрович кивнул. Не сказал ничего.
Зарубины уехали в январе. Один ребёнок. Сорок семь.
Он сидел в кабинете вечером, после уроков, и считал. Сорок семь. Норматив — пятьдесят. Не хватает трёх.
Степанов написал в WhatsApp: «Ещё одна семья смотрит дом. Есть двое детей».
Он ответил: «Когда?»
«Не знаю. Может, февраль».
Май, подумал он. Если в феврале — может быть, уже для следующего года. Белова считает на первое февраля.
Он встал, выключил свет, пошёл домой. На улице было холодно, снег лежал твёрдый, январский. Он шёл мимо домов, мимо заборов. Деревня спала в шесть вечера, как всегда.
У дома Татьяны Олеговны горел свет. Он увидел её силуэт в окне — она сидела за столом, что-то проверяла. Тетради, наверное. Она всегда проверяла тетради вечером.
Тридцать лет она проверяла тетради в этой деревне. Он об этом не думал никогда. Просто знал.
Он пошёл дальше.
На первое февраля в школе числились сорок девять учеников.
Белова позвонила ему в половине десятого утра. Голос у неё был рабочий, ровный.
— Сорок девять, Виктор Александрович.
— Знаю.
— Норматив — пятьдесят.
— Знаю.
Пауза.
— Ещё одна семья переезжает в марте, — сказал он. — Степанов Илья Николаевич подтвердил. Двое детей.
— В марте — это после первого февраля.
— Ольга Сергеевна, — сказал он. — Один человек. Один ребёнок. Школа существует двадцать шесть лет. В ней работают пять учителей, тридцать два года суммарного стажа у одной только Нины Павловны.
— Я знаю про Нину Павловну.
— Тогда вы знаете, что закрыть школу из-за одного ученика — это не процедура. Это решение.
Долгое молчание.
— Я рассмотрю, — сказала она наконец. — Направьте официальное письмо с подтверждением от семьи.
— Направлю сегодня.
Он повесил трубку. Сел. За окном светило зимнее солнце — резкое, без тепла, но настоящее. Снег на крыше сверкал.
В коридоре что-то загремело. Потом смех — детский, короткий, оборванный на бегу.
Он не пошёл смотреть. Просто сидел и слушал.
Потом достал листок из ящика — тот самый, с таблицей. Белова тогда его не забрала. Он посмотрел на цифры: две тысячи восемнадцатый — шестьдесят один. Двадцать четвёртый — сорок три. Он взял ручку и написал внизу: двадцать пятый — сорок девять. Поставил точку.
Положил листок обратно в ящик.
Встал, надел куртку и вышел в коридор. Антон Коваленко пробегал мимо — тот самый мальчик, который в первый день смотрел в пол. Сейчас он не смотрел в пол. Он смотрел вперёд и что-то кричал другому мальчику через весь коридор.
Виктор Александрович посторонился.
Мальчики пробежали.
Он постоял секунду в пустом коридоре. Потом пошёл в сторону учительской — пора было на педсовет.