— Подвинься, милая, этот шкаф теперь мой! — безапелляционно заявила Антонина Петровна, едва за сыном закрылась дверь такси. Лена остолбенела, глядя на гору сумок в прихожей. Неужели тихая семейная жизнь закончилась? Она еще не знала, что через несколько часов в этой квартире разыграется сцена, достойная лучших детективных романов, а финал удивит даже видавшую виды соседку.
Виктор уезжал в санаторий с видом мученика, отправляющегося на эшафот, хотя впереди его ждали три недели массажей, грязевых ванн и лечебной физкультуры. Спина, сорванная на даче, не давала покоя, и путевка стала спасением.
— Ленок, ты тут без меня не скучай, — напутствовал он, проверяя документы в борсетке. — Кота моего корми по часам. И матери звони хоть иногда, а то обидится.
Лена кивала, старательно изображая грусть расставания, хотя в глубине души уже планировала тихие вечера с книжкой, когда никто не бубнит под ухо новости из телевизора.
Такси увезло Виктора в сторону вокзала ровно в десять утра. А в десять сорок в дверь позвонили. Настойчиво так, с претензией, будто звонок был не просьбой открыть, а приказом немедленно явиться.
Лена, еще в халате и с чашкой кофе, открыла замок. На пороге стояла Антонина Петровна. Не одна, а в окружении трех огромных клетчатых сумок, какие обычно возят челноки, и старого советского чемодана.
— Ну, встречай, — выдохнула свекровь, вталкивая первую сумку бедром в прихожую. — Что застыла? Помогай матери.
Лена, моргая, отступила назад.
— Антонина Петровна? А Витя уехал… Только что. Вы разминулись.
— Знаю, что уехал, — отмахнулась свекровь, снимая плащ и по-хозяйски вешая его на вешалку Виктора. — Поэтому я и приехала. Негоже тебе одной в трех комнатах куковать. Да и мне помощь нужна. В общем, Лена, я переезжаю.
— Куда? — Лена почувствовала, как кофе в чашке опасно качнулся.
— Сюда. К вам. Ну, теперь пока к тебе.
Свекровь прошла в гостиную, огляделась критически, провела пальцем по комоду, проверяя пыль, и удовлетворенно хмыкнула.
— Я свою квартиру сдала. Сегодня утром жильцы заехали. Деньги лишними не будут, сама понимаешь, пенсия у нас — курам на смех. А у вас места много, детей пока не нажили. Буду жить в кабинете Вити, там диван удобный.
Лена поставила чашку на стол, чтобы не выронить. Ситуация напоминала дурной сон. Свекровь, которая всегда держала дистанцию и называла их квартиру «скворечником», теперь стояла посреди этого скворечника и планировала колонизацию.
— Подождите, Антонина Петровна. Как это — сдали? А с нами посоветоваться? Мы вообще-то не планировали… съезжаться.
— А что с вами советоваться? — искренне удивилась женщина, открывая чемодан. — Витя сын мне или кто? Он бы матери не отказал. А ты, Лена, должна понимать: семья — это когда все вместе. Всё, не стой над душой, неси чай, я с дороги устала. Три часа на электричке тряслась.
Лена механически пошла на кухню. В голове крутился вихрь мыслей. Жить со свекровью? Всю жизнь? Или пока Витя в санатории? Но она сказала «сдала квартиру». Обычно сдают надолго. Значит, это навсегда.
Руки дрожали, но не от страха, а от возмущения. Она схватила телефон. Нужно было с кем-то поговорить, иначе она сейчас просто выставит сумки на лестничную клетку и устроит скандал. А скандалов Лена не любила.
Она набрала Светку. Светлана работала в городской администрации, в жилищном отделе, была женщиной боевой, громкой и знающей жизнь с ее изнаночной стороны.
— Свет, караул, — прошептала Лена в трубку. — Свекровь приехала. С вещами. Свою квартиру сдала, говорит, будет жить у нас. Витя в поезде, связи нет. Что делать?
Светка на том конце провода поперхнулась чем-то, судя по звукам, сушкой.
— Обалдеть новости. Слушай сюда. Первое: выдохни. Второе: квартира чья по документам?
— Моя. Мне бабушка дарственную оформила за два года до свадьбы. Витя там только прописан.
— Отлично! — гаркнула Света так, что Лена отодвинула телефон от уха. — Значит, правовых оснований находиться там у неё ноль. По закону, без согласия собственника вселять никого нельзя. Даже маму Папы Римского. А Витя, даже будучи прописанным, не имеет права вселять третьих лиц без твоего письменного согласия. Статья 30 Жилищного кодекса и Гражданский кодекс тебе в помощь.
— Свет, ну я же не буду полицию вызывать на мать мужа…
— Полицию не надо. Пока. Но ты должна вести себя не как перепуганная девочка, а как хозяйка. Иди и скажи: «Договор аренды покажите».
— Зачем?
— Затем! Узнай, на какой срок сдала и кому. Чует мое сердце, тут дело нечисто. Не сдают квартиры за один день, пока сын в санаторий едет. Это спланированная диверсия. Иди, спрашивай! Я на связи.
Лена выпила стакан воды, расправила плечи и вернулась в гостиную. Антонина Петровна уже выкладывала на диван стопки белья, перекладывая их веточками сушеной лаванды. Запах стоял специфический.
— Антонина Петровна, — твердо начала Лена.
— Что, чай готов? Неси сюда.
— Чай позже. Я хочу увидеть договор аренды вашей квартиры.
Свекровь замерла с наволочкой в руках. Медленно повернулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она тут же прикрыла его привычным высокомерием.
— Тебе-то зачем? Это мои дела.
— Затем, что вы пришли жить на мою территорию. Эта квартира принадлежит мне. И я хочу знать, на какой срок мне придется потесниться. Месяц? Год? Пять лет?
— Ты меня куском хлеба попрекаешь? — взвизгнула свекровь. — Я мать твоего мужа!
— Витя здесь только прописан, — спокойно парировала Лена, мысленно благодаря Светку за юридический ликбез. — Собственник — я. Так что, пожалуйста, договор. Или телефон риелтора.
Антонина Петровна села на диван, комкая наволочку. Вид у нее стал вдруг жалкий.
— Нет никакого риелтора, — буркнула она. — Своим сдала. Хорошим людям.
— Кому «своим»?
— Славику.
У Лены глаза округлились. Славик был младшим братом Виктора. Любимчиком, вечным «подающим надежды» бизнесменом, который к тридцати пяти годам нажил только долги и двоих детей от разных браков.
— Славику? Он же с женой в двушке живет.
— Выгнала она его, — всхлипнула свекровь. — Стерва такая. Сказала, больше не пустит. А куда ему идти? На улицу? Он же мой ребенок! Я ему свою квартиру уступила, пока он на ноги не встанет. А он мне будет коммуналку оплачивать. Ну, я подумала, у вас трешка, вы богатые, Витя добрый… Что вам, матери угол жалко?
Лена почувствовала, как жалость борется с гневом. Значит, «золотой мальчик» Славик теперь будет жить в уютной квартире матери, а сама Антонина Петровна решила осчастливить своим присутствием старшего сына, даже не спросив. Классика жанра: битый небитого везет.
— Антонина Петровна, — Лена старалась говорить мягко, но твердо. — Славик взрослый мужик. Ему нужно снимать жилье и работать, а не занимать мамину квартиру. Вы понимаете, что Витя будет в бешенстве? Он же просил вас не потакать Славику.
— Витя поймет! — уверенно заявила свекровь, вновь обретая боевой дух. — Витя маму любит. Вот вернется из санатория, мы с ним поговорим. А пока я здесь поживу. И не спорь со мной, у меня давление!
Разговор зашел в тупик. Выгонять пожилую женщину силой Лена не могла — воспитание не позволяло. Но и жить три недели (а зная Славика — три года) в таком режиме было невозможно. Она ушла в спальню, снова набрала Свету.
— Свет, там Славик. Она ему хату отдала.
— Ох, мамочки, — простонала Света. — Тяжелый случай. Слушай, я тут по своим каналам могу пробить, где Витя. Вряд ли он в поезде телефон выключил, сейчас же не каменный век. Попробуй ему дозвониться еще раз. Или напиши.
Лена писала сообщения, звонила — абонент был недоступен. День тянулся мучительно. Свекровь оккупировала кухню, начала варить какой-то пахучий суп, критикуя Ленины сковородки. Лена сидела в спальне, чувствуя себя гостьей в собственном доме.
Вечером, около семи, замок входной двери щелкнул. Лена вздрогнула. У Антонины Петровны ключей не было. Неужели она забыла закрыть дверь?
В прихожую вошел Виктор. Без чемодана, но с рюкзаком за плечами. Вид у него был уставший и очень злой.
— Витя?! — ахнула Лена, выбегая в коридор. — Ты же уехал!
Следом из кухни выплыла Антонина Петровна с половником. При виде сына она побледнела так, что стала сливаться со стеной.
— Сынок? А ты чего вернулся? Забыл что?
Виктор молча разулся, прошел в гостиную, где царил хаос из вещей матери, и сел на стул. Посмотрел на мать тяжелым взглядом.
— Я не доехал, мам.
— Поезд сломался? — с надеждой спросила Антонина Петровна.
— Нет. Мне Света позвонила.
Лена удивленно глянула на телефон. Ай да Светка! Значит, она не просто «пробивала», она нашла способ связаться.
— Света сказала, что у нас гости, — продолжил Виктор. — Но я и сам догадался, когда мне на карту упал перевод от Славика с припиской «Спасибо, братан, что маму приютил, выручил».
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают часы и как где-то за окном лает собака.
— Витя, ну ты пойми, — затараторила свекровь, комкая фартук. — Славику некуда идти! Он же пропадет! А у вас места много…
— Мам, — Виктор поднял руку, останавливая поток слов. — Славик «пропадает» уже пятнадцать лет. И каждый раз за твой или мой счет. Я тебе сто раз говорил: хватит.
Он полез в карман куртки и достал два бумажных бланка.
— Я сошел на станции в области, пересел на встречный и вернулся. Санаторий отменяется, деньги за путевку мне вернут частично, но это мелочи. Вот, мама, это тебе.
Он положил билеты на стол.
— Куда это? — насторожилась Антонина Петровна.
— Обратно. В твою квартиру.
— Но там Славик!
— Уже нет, — жестко сказал Виктор. — Я ему позвонил, пока ехал обратно. Объяснил ситуацию с точки зрения Уголовного кодекса. Напугал, что подам заявление о незаконном проникновении в жилище, так как собственница — ты, а доверенности у него нет. Он, конечно, поорал, что я плохой брат, но ключи уже оставил у соседки, бабы Вали. Я проверил.
Антонина Петровна плюхнулась на диван рядом со своими узлами.
— Ты выгнал брата на улицу?
— Он поехал к другу. У него этих друзей — полгорода. Мама, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Ты решила распорядиться моей жизнью и квартирой Лены, даже не спросив нас. Так не пойдет.
Лена смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот мягкий Витя, который всегда уступал маме, лишь бы не было шума? Видимо, больная спина и сорванный отпуск стали последней каплей.
— Но я не могу сейчас ехать! — капризно заявила свекровь. — Уже поздно, я устала!
— Электричка через два часа, — непреклонно сказал Виктор. — Я вызвал такси, оно будет через двадцать минут. Я поеду с тобой, провожу до вагона. Вещи помогу донести.
— Ты выгоняешь мать? — Антонина Петровна перешла к последнему аргументу — слезам.
— Нет, мам. Я возвращаю тебя домой. В твой дом. Где ты хозяйка. А здесь хозяйка Лена. И я не позволю превращать наш дом в общежитие для решения проблем Славика.
Виктор встал, подошел к Лене и сжал ее плечо. Тепло его руки успокаивало.
— Прости, Лен. Отпуск накрылся. Но я не мог позволить этому цирку продолжаться.
Лена улыбнулась. Ей было жаль путевку, жаль денег, даже немного жаль растерянную свекровь, которая сейчас суетливо собирала свои веточки лаванды обратно в сумку. Но чувство гордости за мужа перекрывало все.
— Ничего, Вить. Мы тебе дома санаторий устроим. Массаж я делать умею, а грязь… ну, найдем где-нибудь лечебную глину в аптеке.
Антонина Петровна уезжала молча, поджав губы. Она была обижена, раздавлена, но, кажется, впервые в жизни поняла: старший сын вырос. Окончательно и бесповоротно.
Когда Виктор вернулся с вокзала, дома пахло свежезаваренным чаем с мятой. Лена сидела на кухне, а на столе лежали бутерброды с той самой колбасой, которую Витя любил, но ему вечно запрещали из-за диеты.
— Уехала? — спросила она.
— Уехала. Мама уже даже звонила, жаловалась на жесткое сиденье. Значит, все в порядке, приходит в себя, — усмехнулся Виктор.
Он сел напротив, откусил бутерброд и блаженно зажмурился.
— Знаешь, Лен, а может оно и к лучшему. Ну его, этот санаторий. Там режим, кефир по расписанию. А тут… Свобода.
— И Светке надо проставиться, — напомнила Лена. — Если бы не она, я бы тут уже баррикады строила.
— Светке — коньяк. А Славику я завтра еще раз позвоню. Предложу работу на стройке у знакомого. Раз уж ему жить негде, пусть в вагончике поживет, заработает. Глядишь, человеком станет.
Лена рассмеялась. Напряжение дня уходило.
— Знаешь поговорку? — спросила она, подливая мужу чаю. — «Кто везет, на том и едут».
— Точно, — кивнул Виктор. — Но я, кажется, только что сбросил пассажиров. Спина даже болеть перестала. Чудеса, да и только.
За окном сгущались сумерки города. В тысячах окон горел свет, и за каждым разыгрывались свои драмы. Но в этом окне на третьем этаже сегодня победил здравый смысл. И, пожалуй, любовь. Та самая, которая не позволяет давать близких в обиду, даже если обидчик — родная мама.