Год назад я въехала в эту квартиру — обычную «двушку» на третьем этаже типовой многоэтажки. Ничего особенного: скрипучие полы, слегка перекошенная входная дверь и вид на двор, где летом цветут акации, а зимой дети лепят снеговиков. Я не стремилась заводить дружбу с соседями — мне хватало своего круга общения. Но бабушка в своё время строго научила: «Здоровайся со всеми — это признак уважения». Так я и делала.
На нашей лестничной клетке четыре квартиры. В одной живёт бабушка-пенсионерка, тихая и улыбчивая, в другой — мужчина предпенсионного возраста, которого я почти не вижу. А в третьей — та самая пара: Марина и её муж Сергей.
Марина — яркая женщина лет сорока. Волосы выкрашены в пепельный блонд, юбки — короче, чем хотелось бы видеть в нашем дворе, а духи — настолько сладкие и стойкие, что их шлейф ещё полчаса висит в подъезде после её ухода. Сергей — полная противоположность: лысеющий, с животиком, в сандалиях с носками и неизменной кепке даже в мороз. Обычная пара, ничего выдающегося. Я никогда не обращала на них особого внимания — просто кивала при встрече.
Всё изменилось в тот день, когда Марина заступила мне дорогу у лифта.
— Ты думаешь, я не вижу? — прошипела она, сверкая глазами. — Таких, как ты, я за километр чую. Ещё раз увижу рядом с моим мужем — пожалеешь.
Я опешила:
— Марина, вы о чём? Я с вашим мужем даже не разговаривала. Только «здравствуйте» при встрече.
— О, не надо мне тут! — она шагнула ближе. — Я видела, как ты ему улыбалась!
— Я улыбалась не ему, — попыталась объяснить я. — Мне подруга забавную картинку прислала в этот момент.
— Врёшь! — отрезала она. — Держись подальше, поняла?
Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как тот сладкий аромат её духов. Я кивнула, не зная, что сказать, и поспешила к своей двери.
Но Марина не остановилась. Видимо, решила действовать на опережение.
Сначала на моём придверном коврике появилась какая‑то липкая, вонючая жидкость — то ли прокисший кефир, то ли что похуже. Я вытерла, стараясь не обращать внимания. Потом ручка двери оказалась измазана чем‑то тёмным, маслянистым — похоже на солидол. Я отмыла и это, но осадок остался.
А потом случилось то, что уже нельзя было просто стереть тряпкой.
Однажды утром я увидела на своей двери глубокую царапину. Кто‑то выцарапал гвоздём или ножом неприличное слово — то самое, которым называют гулящих женщин. Я замерла перед дверью, чувствуя, как внутри всё сжимается. Закрасить? Возможно. Но кто гарантирует, что завтра не появится что‑то ещё хуже?
Подруга, выслушав мою историю, покачала головой:
— Ставь камеру, — твёрдо сказала она. — Без доказательств ты ничего не докажешь.
— Но это же паранойя какая‑то, — вздохнула я. — Жить под прицелом объектива…
— Лучше под объективом, чем под давлением чужой ревности, — возразила подруга. — Ты ни в чём не виновата. Пусть её безумие не портит тебе жизнь.
Вечером я долго стояла у окна, глядя на двор. Дети катались на велосипедах, бабушка из соседней квартиры выносила цветы на балкон, а где‑то вдалеке слышался гул проезжающих машин. Обычная жизнь. Но теперь в ней появилась тень — тень чужой ревности и необоснованных подозрений.
«Может, поговорить с Сергеем?» — мелькнула мысль. Но я тут же её отбросила. Он тут ни при чём. Это проблема Марины, а не моя.
Я достала телефон и открыла сайт с камерами видеонаблюдения. Подруга права: пора защищаться. Не от мира — от одного человека, который решил, что его страхи важнее чужой жизни.