До 5 апреля галерея Ovcharenko проводит на Солянке выставку «Картинщик в гостях у галерейщика». В разговоре с арт-журналистом Александром Быковским художник признается в любви к «Смешарикам» и размышляет об искусстве
Константин Звездочетов — живой классик современного искусства, которое он, в отличие от большинства коллег, свободно называет совриском, признаваясь, что сегодня чувствует себя в нем чужим. На открытие выставки в Доме с атлантами он пришел с перебинтованной рукой и головой, хотя никаких переломов у него не было. Это далеко не первый вернисаж, который Звездочетов превращает в перформанс. Выставку в ММОМА 15 лет назад он открывал в образе клоуна и даже получил тортом в лицо.
Ускользание от статуса классика и избегание любой серьезности — одна из художественных стратегий Звездочетова. В перформанс он превратил и это интервью, которое начинается с его собственных вопросов. Но даже в таком виде этот текст, в котором про саму выставку говорится очень мало, способен помочь зрителю настроиться на нужный лад при ее посещении.
«Почему бы вам не спросить меня, что я хотел сказать своими работами? Или о том, в какой технике я работаю. Зачем я этим занимаюсь. С какой целью проживаю на белом свете. Такое ведь обычно спрашивают. Хорошие вопросы», — иронизирует Константин. И мы начинаем.
А вы стали бы на такое отвечать?
Уже нет. Это было так часто, что у меня уже мозоль образовалась на языке. Только из большого человекоугодия иногда соглашаюсь. Нам ведь без других людей никуда, поэтому терпим.
Так получилось, что мы общаемся не в пространстве вашей новой выставки. Как вы считаете, искусство и разговоры или тексты о нем существуют в какой-то одной плоскости или это совсем разные вещи?
В первое время, когда я еще числился концептуалистом, у меня было много текстов. Я тогда еще думал, что в искусстве есть какой-то смысл. Но оно ведь ценно не этим. Не зря же людей, которые на него смотрят, называют зрителями, а не «понимателями». Так что если бы я что-то хотел сказать своими работами, я бы об этом обязательно написал. А про авторские тексты мне когда-то очень хорошо объяснил Витя Тупицын (Виктор Агамов-Тупицын, философ и теоретик культуры). Это всегда камуфляж, которым мы пытаемся еще больше запутать публику. А ваша задача — нас разоблачать, выводить на чистую воду.
Нам ведь без других людей никуда, поэтому терпим.
Работы на выставке происходят из коллекции галереи и ее владельца Владимира Овчаренко. Некоторые создавались десятилетия назад. Поменялось ли что-то в вашем к ним отношении?
Они словно тень, которая идет за мной по пятам. Иногда кажется, что я пытаюсь убежать в новые проекты, но эти работы всегда настигают — в каталогах, на выставках, в воспоминаниях. Конечно, я не видел их очень давно. Даже начал забывать. Например, уже после открытия я смотрю на «Снегурку» (работа 2000 года «Раскаяние Снегурочки») и понимаю, что что-то с ней не то. Оказывается, она у меня была в тазу с водой, то есть она таяла, а ее костюм задумывался как мокрый, его нужно было постоянно мочить. Так появились отдельно ноги в тазу (работа 2000 года «Бедная Лиза»). Глядя на эти работы сейчас, я понимаю, что их создавал другой человек — с другим темпераментом и иными взглядами на мир. Одни вызывают у меня теплые чувства, другие — никаких. Это как встретить своего очень талантливого и немного наивного двойника из прошлого. В любом случае это фундаментальная часть меня, без которой не было бы того, что я делаю сейчас.
Художник Лев Повзнер: «Меня интересует только абсурд»
Что касается «картинщика» в названии выставки. Почему вы выбрали такое самоопределение?
У слова «художник» есть два регистра — высокий и низкий. Это может быть человек в берете и блузе с бархатным бантом, который стоит у мольберта. Я не такой, у меня даже мастерской нет. Либо это что-то глобальное. А я просто изготавливаю картинки, которые кому-то нравятся, наверное, раз меня это кормит.
Правильно ли я понимаю, что это слово служит тому же, чему и ваши перформансы на вернисажах? Они снижают градус пафоса?
Дело в том, что я в сегодняшнем мире совриска чувствую себя глубоко чужим. Я пришел в этот бизнес за радостью, за джазом, а в итоге все превратилось в какую-то чудовищную галантерейщину, среди которой мне крайне неуютно. Это все получается как-то не по-босяцки.
Но при этом вы говорите, что это «бизнес».
А что же это такое? Тоже мне, придрались. Сейчас все подряд вместо слова «подлинный» говорят «аутентичный», и ничего. И потом, это просто смешное слово. Так что на этом фоне я просто ангел и великий русский словесник.
Хорошо, а что поменялось за то время, что вы занимаетесь этим бизнесом?
За эти 50 лет у меня замылился глаз, да и в целом я разочаровался. Само современное искусство уже давно не современно. Это если, допустим, от импрессионистов считать. Так что сенсаций в последнее время уже не происходит. Искусство начинает буксовать и повторять само себя. Поэтому каждый раз нужен какой-то искусственный скандальчик, чтобы хоть как-то удивлять. А чем удивлять? Да и уровень эрудиции очень низкий. Поэтому я даже для ликвидации безграмотности решил показывать кино.
Я пришел в этот бизнес за радостью, за джазом, а в итоге все превратилось в какую-то чудовищную галантерейщину.
Почему Дэмиен Херст не сводится к провокации и где его увидеть в Москве
Про «картинщика» понятно, но в названии выставки есть еще и «галерейщик».
Это как, знаете, «Бобик в гостях у Барбоса». Был такой мультфильм, который я, кстати, тоже показывал. А что касается слов, то у меня актеры часто спрашивают, как тогда их называть. Я отвечаю, что они производители кривляний.
Вы учились на постановочном факультете Школы-студии МХАТ. Как часто вы сегодня ходите в театр?
Лет пять назад, когда я помогал дочери поступить во МХАТ на продюсерский факультет, я много ее водил на спектакли и пришел в ужас. Театры разные, а картина везде одна: темная сцена и все истошно орут. И очень всем нравятся одни и те же трюки. Удивительно совершенно. Ну и мат, понятное дело. Все самовыражаются. Минималистичность сегодня стала новым китчем, и на этом фоне театру, как мне кажется, не хватает именно театральности. Поэтому я получаю большое удовольствие от просмотров оперных и балетных постановок. Там театр еще остался. Одни раскладывают пасьянс, а я изучаю сайты провинциальных театров, и мой глаз радуется. Что касается зарубежных постановок, то там тоже все предсказуемо и поэтому неинтересно, как и в современном искусстве.
Можете вспомнить последнее, что вас по-настоящему удивило? В театре, кино, искусстве.
Что касается искусства, то сегодня самые мощные художники — это девушки. Например, Диана Капизова или Ульяна Подкорытова. Они как отличницы, все делают правильно. А мальчики очень слабые и вялые. Но прорывов каких-то все равно нет. Нет той шпаны, которая сотрет нас, стариков, с лица земли (отсылка к песне «Герои рок-н-ролла» группы «Аквариум»). А мы, соответственно, обязаны ворчать. Странно, что сегодня мало кто это делает. А иначе для чего мы стареем? Молодежь надо ругать. И ни в коем случае не бежать за ней, задрав штаны. При этом все мои друзья сегодня гораздо моложе меня. Самый старший на десять лет меня моложе. Или вот Макар Ушаков, который издает журнал «Камышовый кот». Я для него сейчас должен иллюстрации делать и стихи писать, а мы тут с вами валандаемся. Так ему вообще 19 лет.
13 главных выставок весны: кошки, авангард и современное искусство
А когда ваши произведения сегодня включают в групповые выставки наряду с работами молодых художников, как вы к этому относитесь?
Я же на выставки хожу из дружелюбия: не картинки смотреть, а общаться с друзьями. Иногда, правда, бывают такие открытия, когда все вокруг напудренные-напомаженные. Тогда остается только одно: громко валять дурака, чтобы хоть как-то себя развлечь.
В свое время вы были членом и основателем нескольких арт-групп. Сегодня художники редко объединяются друг с другом, предпочитая творить поодиночке. Почему лично вы выбирали такой формат?
Во-первых, из трусости. Потому что за компанию очень легко спрятаться. Ответственность, если выставка не получилась, делится на всех. Правда, и успех тоже. А во-вторых, как я уже говорил, я пришел в этот бизнес за джазом. Мне нравится, когда процесс превращается в капустник: все друг друга заводят, дурачатся. Все самое лучшее получается из дуракаваляния. Когда надеваешь котурны и тогу, ничего не выходит. У меня по крайней мере. Это не мой жанр. Я предпочитаю кино, эстраду, конферанс, клоунаду. Более того, когда я начинаю что-то делать серьезно, люди вокруг смеются еще громче. Я все делаю искренне, но выглядит очень ходульно. Так что я согласен с покойным Тимуром (Тимур Новиков, художник, основатель петербургской Новой академии изящных искусств) в том, что если в искусстве напряжение превышает 20%, то надо это дело бросать. Если работа дается тяжело, это ощущение психоэнергетически передается и зрителям.
Если в искусстве напряжение превышает 20%, то надо это дело бросать.
А как вы, в принципе, относитесь к реакции на ваши работы?
Я все и всегда заканчиваю в последний момент. И часто перед открытием думаю: хоть бы никто не пришел. Ведь так красиво, а сейчас набегут люди, будут стоять спиной к работам, пить плохое вино и болтать о том же, о чем и позавчера. Как хорошо без них.
Но часть этих работ потом оказываются у этих людей дома.
Вот и отлично. Искусство — это всего лишь продукт жизнедеятельности художника. Он тоже может быть полезным. Если я кого-то развлек, рассмешил, это не самое подлое дело. Так что если люди, покупая мои работы, позволяют мне продолжать делать то, что я делаю, я им очень благодарен. Мы как-то с Костей Батынковым (Константин Батынков, художник) были на этюдах, и мимо проходила какая-то бабушка, бросившая нам: «Все лучше, чем воровать». Хотя я ворую, конечно, как и все мы. Раньше художник, создавая пейзажи, воровал у природы. А я подворовываю из культурного ландшафта.
Эти образы из массовой культуры, которые вы «воруете», — первое, что узнает зритель. В результате у него возникает чувство понимания, и он может дальше в работу не углубляться.
Ничего страшного. У меня у самого сознание далеко не структурное. Я, например, могу один и тот же фильм смотреть без конца. Сначала я, как дети, обращаю внимание на детали: вот лошадка, вот цветочек, вот тетя красивая. И только раз на двадцатый до меня доходят фабулы и глубокий философский смысл. А на сотом просмотре меня озаряет, что это, условно, «Фауст» Гете. Тут то же самое. Если человек узнал, развеселился — хорошо. Если захотел копнуть глубже — тоже хорошо, главное, чтобы нравилось. Конечно, я закладываю какие-то вещи, которые не сразу можно разглядеть. Например, на одной из работ серии «Типы Москвы» на заднем плане узнаются очертания Красной площади. Этот вид я взял с картины Федора Алексеева. Но если присмотреться, то становится понятно, что это всего лишь картонная декорация с подпорками, но это же надо вглядываться.
Культурные коды и отсылки, понятные русскому зрителю, не всегда считываются за рубежом. На выставке в Доме с атлантами есть мозаика «Артисты — метростроевцам», участвовавшая в Documenta в Касселе. Тогда куратор смотра посчитал, что на ней изображены «народы бывшего Советского Союза», хотя русский человек безошибочно узнает в них Труса, Балбеса и Бывалого. Вас не задевает такое ложное понимание?
В какой-то момент мне просто стало противно без конца объяснять контекст. Самое ужасное, что сегодня это приходится делать даже в России. Молодые люди сегодня изучают Хайдеггера и Лакана, но не читали «Золотого теленка» или «Трех толстяков». Поэтому приходится показывать кино. А что касается работы «Артисты — метростроевцам», то сама по себе мозаичная техника была довольно мощной, поэтому это производило впечатление. Дело было в Касселе, и любопытно, что каждую пятницу посетители обязательно откручивали от работы кран, который из нее торчит. Хорошо, что я дружил с монтировщиками и мы его всегда оперативно восстанавливали. Так что миф о немцах как о людях, превыше всего ценящих порядок, не соответствует действительности. Как и многие другие.
Вы уже много раз упоминали про кинокружок. Как проходят показы? Вы обсуждаете увиденное?
Никакой демократии! Есть только мой конферанс. Но, как в настоящем старинном кинотеатре, у меня есть дивертисменты: музыка, иногда чтение стихов, мультфильмы. Например, «Смешарики». Кстати, вот вы спрашивали про то, что меня способно удивить. Так вот, мне кажется, что «Смешарики» — это одно из главных культурных достижений постсоветской России. А что касается киноклуба, то я недавно показывал фильм «Новый Гулливер» 1935 года. Это смесь игрового кино и мультипликации. По сюжету мальчик-пионер попадает в страну Лилипутию и устраивает там социалистическую революцию. Мы видим подземную фабрику, где работают рабы, крутятся колеса. Так вот, кто-то из зрителей назвал это стимпанком. Он не слышал про футуризм, про индустриализацию, у него мозги под другое заточены.
Получается, это такой безвозмездный ликбез с вашей стороны?
Да, абсолютный ликбез, но скорее от бешенства. Бешенство и зависть — вот мои основные движущие силы. Без них я бы ничего не сделал.