Валера Кочетов упал в подвале в среду, в половину третьего дня, когда левая рука ушла в горячую трубу по самый локоть.
Он не закричал. Выдернул руку, прижал к животу, постоял минуту в темноте. Потом поднялся по лестнице, дошёл до каморки, замотал руку курткой и поехал в травмпункт на автобусе — потому что скорую вызывать было стыдно.
Врач сказал: второй и третьей степени, лечение от трёх до шести недель, больничный открыт. Валера кивнул. Спросил, можно ли работать левой рукой. Врач посмотрел на него как на идиота.
В отделе кадров Светлана Петровна открыла его личное дело, пролистала, подняла глаза.
— Вы у нас на полставки.
— Я знаю, — сказал Валера.
— Больничный считается от оклада по ставке.
Она назвала цифру. Валера переспросил. Она повторила, не меняя тона, будто объясняла, что в понедельник нет горячей воды.
Восемь тысяч четыреста рублей в месяц. С копейками.
Лечение — перевязки, мазь, физиотерапия — выходило в двадцать две тысячи только за первый месяц.
Валера вышел из кадров, остановился в коридоре, посмотрел на свою замотанную руку. За окном был ноябрь, серый, как бетонная стена. В кармане лежал телефон с тремя непрочитанными от жены. Он их не открыл.
Ему было пятьдесят один год. Он работал слесарем двадцать шесть лет. Левая рука до сих пор жгла.
Ещё в марте, когда переводили на полставки, Виктор Анатольевич, начальник участка, сказал ему на ухо: ты не переживай, Валер, серое доплатим, как всегда, это просто бумаги. Валера кивнул. Он всегда кивал. Двадцать шесть лет.
Серое платили. Наличными, в конверте, в пятницу. Иногда чуть меньше обещанного, но платили.
А теперь — производственная травма, и серого нет. Есть только восемь тысяч четыреста с копейками.
Виктор Анатольевич позвонил сам, вечером того же дня.
— Ну ты как, Валер? Рука сильно?
— Нормально.
— Слушай, ну ты понимаешь, да. Серое мы не можем с больничным. Там же бухгалтерия, там же... Ты понимаешь.
— Понимаю, — сказал Валера.
— Ну и хорошо. Ты выздоравливай. Мы тебя ждём.
Жена, Люда, сидела на кухне, когда он вошёл. Увидела руку — встала, побледнела, потянулась к бинту. Он дал ей перемотать, молчал. Она тоже молчала. Они умели молчать вместе, за двадцать восемь лет научились.
Потом она спросила, какой больничный.
Он сказал.
Люда долго смотрела в стол. Потом встала, поставила чайник, принялась двигать кружки туда-сюда — та-та-та — по столешнице, которую они купили ещё в девяносто шестом, из ДСП, уже разбухшей по краям.
— Нам ипотеку платить, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Там двадцать три тысячи.
— Я знаю, Люда.
Она поставила кружку. Повернулась.
— А что Виктор Анатольевич?
Валера не ответил. Она всё поняла сама.
Сын, Антон, приехал в воскресенье — специально, из другого района. Двадцать четыре года, работает в логистике, снимает комнату. Посмотрел на отцову руку, долго молчал. Потом сказал, осторожно, как будто через воду:
— Пап, ну там же трудовая инспекция есть. Ну или... не знаю. Это же производственная, они обязаны.
— Антош.
— Нет, пап, ну серьёзно. Это незаконно. Ты двадцать шесть лет там, и они тебя вот так —
— Антош, — повторил Валера. — Ты понимаешь, что у меня там не всё белое?
Сын замолчал.
Валера посмотрел на него, на его чистые руки, на его куртку с молнией на груди, и почувствовал что-то острое — не злость, не обиду, что-то другое, похожее на нежность, только горькую.
— Если я туда пойду с жалобой, — сказал он медленно, — они начнут проверку. Найдут серое. Мне штраф, им штраф, меня выгонят. Вот и всё.
Антон открыл рот, закрыл. Встал. Прошёлся по кухне.
— Тогда что? Молчать?
— Не знаю, — сказал Валера. И это была правда.
Ночью он не спал. Рука болела, несмотря на таблетки — тупо, равномерно, как напоминание. Он лежал в темноте и думал про конверты. Про пятницы. Про то, как он каждый раз брал деньги и говорил «спасибо» и думал: ну вот, нормально. Нормально же. Главное, чтобы платили.
И платили. До среды, до полтретьего дня, до горячей трубы в подвале.
Он встал в пять утра. Сварил кофе. Сел за стол с телефоном и начал искать — трудовая инспекция, производственная травма, больничный, что положено. Читал медленно, перечитывал, одной рукой листая экран.
В семь утра позвонил Антон.
— Пап, прости. Я вчера грубо.
— Всё нормально.
— Нет, правда. Я просто... Слушай, я узнал — есть юридическая консультация бесплатная, при городской администрации. Может, сходишь? Не жалоба ещё, просто спросить.
Валера смотрел в окно. Ноябрь, серый снег на козырьке соседнего подъезда.
— Ладно, — сказал он.
Юрист при администрации оказалась женщиной лет сорока, усталой, в очках с треснувшей дужкой, скреплённой скотчем. Она выслушала Валеру, не перебивая. Попросила документы. Больничный лист, трудовой договор, приказ о переводе на полставки.
— Вот здесь написано — полставки, — сказала она.
— Да.
— Устная договорённость о доплате?
— Да.
Она помолчала. Посмотрела на его руку.
— Слушайте, — сказала она тихо. — Я понимаю ситуацию. Они вас, по сути, оформили так, чтобы сэкономить на налогах. Это удобно — пока всё хорошо. Как только что-то случается — вы незащищены. И они это знают. Знали с самого начала.
Валера кивнул. Он это тоже знал. Просто не думал об этом прямо.
— Что я могу сделать? — спросил он.
— Официально — подать жалобу, потребовать перерасчёта всех выплат за последние три года. Но тогда — проверка, налоговая, и вы в том числе под удар идёте.
— А неофициально?
Она сняла очки, потёрла переносицу.
— Поговорите с ним. С начальником. Только не как раньше — не «я понимаю, ладно». Скажите прямо: или вы мне компенсируете лечение из своего кармана, или я иду официально. Пусть выбирает. Ему тоже невыгодно.
Валера вышел на улицу. Постоял. Достал телефон и набрал Виктора Анатольевича.
— Виктор, — сказал он, — мне надо с тобой встретиться.
— Валер, ну я сейчас занят —
— Я был у юриста, — сказал Валера ровно. — Завтра в десять. Или я иду официально.
Тишина.
— Хорошо, — сказал Виктор Анатольевич другим голосом. — Завтра в десять.
Вечером Валера сидел на кухне, Люда напротив. Она не спрашивала ничего. Только поставила перед ним тарелку, потом — чашку, потом так же переставляла её туда-сюда, та-та-та, по разбухшей столешнице.
— Я завтра к нему иду, — сказал Валера.
Люда подняла глаза.
— И что скажешь?
— Правду, — сказал он. — Наконец.
Она кивнула. Не улыбнулась — просто кивнула. Но этого было достаточно.
Виктор Анатольевич встретил его в своём кабинете. Кабинет был тот же, что двадцать шесть лет назад, только стол другой, новый, ламинат. На столе стоял стакан с карандашами, которыми никто не пользовался, и кружка с надписью «Лучший начальник».
Валера сел. Положил руку на стол — забинтованную, всё ещё горящую.
— Слушай, Валер, — начал Виктор Анатольевич. Голос у него был примирительный, почти тёплый. — Ну я тебя понимаю. Реально. Но ты пойми и меня: у меня бюджет, у меня над головой Семёнов, у меня...
— Виктор, — перебил Валера. Тихо, без злости. — Я тебе задам один вопрос. Ты же знал, когда переводил меня на полставки, что так и будет? Что если что случится — я останусь ни с чем?
Виктор Анатольевич помолчал.
— Ну... так все делают, Валер.
— Знал, — сказал Валера. — Я понял.
Он достал листок — юрист написала цифры: сколько должны были платить официально за три года, разница, недоплата по больничному. Положил на стол.
— Вот сумма. Мне нужны деньги на лечение — двадцать две тысячи. И пересчёт больничного по реальной зарплате. Остальное я готов закрыть.
Виктор Анатольевич смотрел на листок. Долго. Потом поднял глаза — и Валера увидел в них не злость, не расчёт. Усталость. Обычную усталость немолодого человека, которому тоже давно надоело всё это.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Двадцать две. Договорились.
Валера шёл домой пешком. Ноябрь стал чуть светлее — или это просто тучи расползлись. Рука болела, как болела всю последнюю неделю. Но сейчас это была просто боль — не унижение, не страх, а просто боль, с которой можно жить.
Он зашёл в аптеку, купил мазь и новый бинт. Стоял у кассы, пока девушка пробивала чек, и думал, что надо позвонить Антону.
Дома Люда стояла у плиты. Обернулась, посмотрела на него — на его лицо, на его руку, на пакет из аптеки.
Ничего не спросила.
Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку. Села напротив.
— Договорились, — сказал он.
Она кивнула. Взяла свою кружку — ту же самую, с отколотой ручкой, которую он каждый год собирался выбросить и не выбрасывал, — подержала в ладонях.
За окном был ноябрь. Серый снег на козырьке соседнего подъезда. Разбухшая столешница из ДСП.
Всё то же самое. Только что-то — совсем немного — сдвинулось.