– Ниночка, у меня опять давление, – голос в трубке дрожал так, будто мама звонила из реанимации, а не из своей квартиры на Ленинском. – Таблетки кончились, а до пенсии ещё девять дней. Я не знаю, как дотянуть.
Я прижала телефон плечом и помешала кашу на плите. Полина сидела за столом, болтала ногами в стоптанных кроссовках и рисовала что-то в тетрадке.
– Сколько нужно? – спросила я, хотя знала, что вопрос бессмысленный.
Сумма всегда зависела не от лекарств, а от настроения.
– Тысяч десять бы. Или двенадцать, – мама всхлипнула. – Мне даже есть нечего, Нина. Я вчера на воде сидела.
Двенадцать тысяч. Я мысленно прикинула: до зарплаты две недели, а на карте тридцать одна тысяча. Из них четырнадцать – за коммуналку, пять – Полине на продлёнку. Оставалось двенадцать. Ровно столько, сколько просила мама. И ни рубля на еду до пятнадцатого.
– Хорошо, – сказала я. – Переведу сейчас.
Мама ещё минуту плакала в трубку, благодарила, называла меня солнышком и единственной радостью. Я слушала, выключила плиту и положила Полине кашу. Потом открыла приложение банка и перевела десять тысяч. Не двенадцать – на двенадцать не решилась, потому что нам с Полиной тоже надо было что-то есть.
Через три минуты пришло сообщение: «Получила, спасибо, доченька. Ты у меня одна».
Я села на табуретку рядом с дочкой. Семь лет. Эти звонки начались, когда Полине исполнился год, а Костя собрал сумку и ушёл. Мама тогда сказала: «Ну вот, осталась одна. И мне помочь некому».
С тех пор я переводила ей деньги каждый месяц. Иногда десять тысяч, иногда пятнадцать, пару раз – двадцать пять. Каждый перевод начинался со звонка. И каждый звонок – с рыданий.
Полина доела кашу и подняла на меня глаза.
– Мам, а бабушка опять болеет?
– Нет, Поль. Бабушка в порядке.
Я убрала тарелку и взяла телефон, чтобы проверить рабочую почту. Палец скользнул мимо, и я случайно открыла ленту. Первым постом было фото: белая скатерть, бокал с вином, стейк на чёрной тарелке, и чьи-то пальцы с бордовым маникюром держат вилку. Я узнала кольцо – мамино, с бирюзой, которое она носила уже лет десять.
Геолокация – ресторан «Веранда» на Арбате. Время публикации – вчера, двадцать один ноль три.
Вчера. Когда она «сидела на воде».
Я увеличила фото. Стейк, гарнир из спаржи, десерт на заднем плане. Я работала бухгалтером восемь лет и примерно представляла, сколько стоит ужин в таком месте. Тысячи три-четыре на человека. Минимум.
Внутри что-то качнулось, будто пол уехал из-под ног. Но я закрыла приложение и положила телефон экраном вниз.
Наверное, кто-то угостил. Наверное, подруга позвала и заплатила. Мало ли.
Я тогда ещё находила оправдания.
***
Полине исполнилось восемь в конце марта. Я копила на праздник с ноября. Купила торт, шарики, позвала трёх подружек из класса. Полина весь день бегала по квартире в бумажной короне.
Бабушка не позвонила.
Ни утром, ни днём, ни вечером. Полина несколько раз подходила к моему телефону и смотрела на экран. Она не спрашивала, но я видела, как она проверяет – нет ли пропущенного от бабы Вали.
В девять вечера, когда подружки разошлись и Полина уснула в обнимку с новым пеналом, я набрала маму.
– Поль сегодня день рождения был, – сказала я. – Ты не позвонила.
Тишина. Потом мама вздохнула.
– Ой, Нина, у меня такой день был – голова раскалывалась, давление скакало. Я весь день пролежала.
Я молчала. Потому что за час до моего звонка мама выложила историю: она в торговом центре, примеряет платье в пол – синее, с разрезом. На фото видна бирка. Я увеличила и прочитала цену: одиннадцать тысяч девятьсот.
Одиннадцать тысяч на платье. И ни рубля – ни открытки, ни шоколадки – внучке на день рождения.
– Полина ждала твоего звонка, мам, – сказала я тихо.
– Ну что ты начинаешь? Я же говорю – мне плохо было! Ты вечно претензии предъявляешь. Я тебе что, обязана по расписанию звонить?
Голос у неё изменился. Из жалобного стал жёстким, почти злым. Эту интонацию я знала хорошо. Она включалась каждый раз, когда я задавала неудобные вопросы.
– Ладно, – сказала я. – Спокойной ночи.
– Ну вот, обиделась. Вечно обижаешься на ровном месте. Я тебе столько лет жизни отдала, а ты мне – претензии.
Я нажала «отбой», положила телефон на тумбочку и легла рядом с Полиной. Посмотрела на её кроссовки у двери – серые, с протёртой подошвой, она носила их второй год. Я всё никак не могла выкроить на новые. Каждый раз, когда собиралась, звонила мама и просила «хоть немного».
А у мамы – платье за двенадцать тысяч. И стейк на Арбате.
Пальцы сами сжались в кулак. Но я разжала их и закрыла глаза. Мало ли что у человека в жизни. Может, ей эти платья нужны для настроения. Может, без красивых вещей она совсем раскиснет.
Я до сих пор не понимаю, зачем я так старательно её оправдывала. Наверное, потому что признать правду было страшнее, чем продолжать платить.
Через неделю позвонила тётя Рая.
***
Тётя Рая – мамина старшая сестра. Они не очень ладили, но виделись на семейных сборах. Тётя Рая работала медсестрой до шестидесяти одного и была из тех женщин, которые говорят как думают.
– Нина, мне тут Людмила Петровна звонила. Ну, мамина подруга, помнишь? – голос у тёти Раи был деловой, без лишних вступлений. – Она сказала, что Валя ей жаловалась.
– На что?
– На тебя. Говорит, что ты ей денег не даёшь. Что она бедствует, а ты зарабатываешь и не помогаешь. Сказала, что она даже на хлеб занимает у соседей.
Я села на стул. Медленно, будто кто-то нажал кнопку «стоп».
– Тётя Рая, я перевожу ей каждый месяц. Минимум десять тысяч. Иногда пятнадцать.
Пауза.
– Каждый месяц? – переспросила тётя Рая.
– Семь лет подряд. С тех пор как Костя ушёл.
Тётя Рая молчала секунд десять. Я слышала, как она дышит – тяжело, с присвистом.
– Нина, она всем рассказывает, что ты ей ничего не даёшь. Людмиле, Зое Ивановне, даже моей соседке Тамаре. Говорит, что дочь неблагодарная, зарплату получает хорошую, а матери на таблетки жалеет.
Внутри стало пусто. Не злость, не обида – пустота. Как будто вынули что-то из груди и забыли положить обратно.
– Она ей правда на таблетки жалуется? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Ниночка, я тебе скажу как есть. Я Валю знаю шестьдесят три года. Она и в детстве так делала – плакала, пока не получит, а потом тратила не на то, на что просила. Я просто думала, ты знаешь. А тут Людмила позвонила, и я поняла, что ты, наверное, не в курсе, что мать на тебя наговаривает.
Я поблагодарила тётю Раю и долго сидела на кухне. Полина уже спала. На столе лежал мой ежедневник, и на странице за этот месяц было написано: «Маме – 15 000, коммуналка – 14 300, Поле продлёнка – 5 000, продукты – ?»
Знак вопроса вместо суммы на продукты. Каждый месяц.
Я открыла мамин профиль. Пролистала три месяца. Ресторан в январе. Маникюр с блёстками в феврале. Поездка в Сочи в ноябре – отель с видом на море, кафе у бассейна. Как раз тогда она просила двадцать пять тысяч «на обследование».
Потом открыла банковское приложение и начала складывать переводы. За последний год – сто семьдесят четыре тысячи. За предыдущий – сто сорок. За семь лет набиралось больше восьмисот тысяч.
На эти деньги я могла бы покупать Полине кроссовки каждый сезон, свозить на море, починить ванную, где плитка отваливалась три года. А мама ужинала стейками и рассказывала подругам, что дочь жадная.
Я закрыла ежедневник. Руки не дрожали. Было ясно, как бывает, когда перестаёшь обманывать себя.
На следующий день я позвонила маме.
– Мам, тётя Рая сказала, что ты подругам рассказываешь, будто я тебе не помогаю.
– Что?! Рая – завистливая! Она меня ненавидит! Ты ей веришь, а не мне?
– Мам, я переводила тебе каждый месяц. Семь лет.
– Да что ты переводишь? Копейки! У тебя зарплата семьдесят пять тысяч, а ты мне десять кидаешь! Я тебя растила, ночей не спала!
Внутри что-то перегорело. Тихо, как лампочка.
– Сто семьдесят четыре тысячи за прошлый год, мам, – сказала я спокойно.
– Мать посчитать решила? Ну-ну. А кто тебя восемнадцать лет кормил?
Разговор пошёл по кругу. Обвинения, слёзы, опять обвинения. Я положила трубку первой.
Через час – сообщение: «Нина, у меня сердце прихватило после твоего звонка. Вызвала скорую. Ты довольна?»
Я набрала скорую – уточнить. Ни одного вызова на мамин адрес за сутки.
Даже скорая была враньём.
***
Две недели мама молчала. Я не звонила и не писала. Перевод в апреле не сделала – впервые за семь лет. На эти деньги купила Полине кроссовки – белые, с розовой подошвой. Она прыгала по квартире, прижимая коробку к груди, и повторяла: «Мам, они как настоящие!»
Я улыбалась и старалась не думать о том, что «настоящие» кроссовки для восьмилетнего ребёнка – это норма, а не праздник.
А потом мама пришла без предупреждения.
Суббота. Полина рисовала на полу, я пила кофе. Звонок в дверь. На пороге – мама в новом плаще, с укладкой, с сумочкой. Глаза сухие, губы сжаты.
– Ты мне больше не переводишь? – спросила она с порога.
– Проходи, – сказала я.
– Нет, я на минутку. Ответь мне: ты решила бросить мать?
Полина подняла голову от рисунка.
– Мам, давай не здесь, – я понизила голос.
– А где? Ты трубку не берёшь, на сообщения не отвечаешь! Мне что – в окно лезть?
Мама шагнула в коридор. Увидела Полину и мгновенно изменилась. Лицо поплыло, губы задрожали, глаза наполнились слезами. За двадцать лет я видела это превращение сотни раз – сухие глаза за секунду становились мокрыми.
– Полиночка, – мама присела перед внучкой. – Бабушка по тебе скучает. А мама не разрешает бабушке приходить.
– Мам, прекрати, – сказала я.
– Бабушке плохо, Полиночка. Бабушка болеет, а мама не хочет помогать.
Полина смотрела на бабушку широкими глазами. Нижняя губа у неё задрожала. Она не понимала, что происходит, но видела, что бабушка плачет, и заплакала сама.
Мамины слёзы я терпела семь лет. Слёзы Полины – нет.
Я подошла к маме, взяла её за локоть и вывела в коридор. Не грубо, но твёрдо. Закрыла дверь в комнату, чтобы Полина не слышала.
– Мам, послушай один раз, – я говорила тихо, выталкивая слова с трудом. – При ребёнке – больше никогда. Ты пришла без звонка, устроила сцену, довела восьмилетнюю девочку до слёз.
– Я довела?! Это ты довела! Ты бросила мать, и ещё я виновата?
– Я семь лет переводила тебе деньги. Ни разу не уехала в отпуск. У Полины до прошлой недели были одни кроссовки на два года. А ты ходила по ресторанам, покупала платья и рассказывала всем, что я жадная.
Мама отступила на шаг. Глаза всё ещё были мокрые, но что-то в них изменилось. Мелькнуло и пропало.
– Ты за мной следишь? – прошептала она.
– Нет. Ты сама выкладываешь фотографии.
Мама повернулась и пошла к двери. На пороге обернулась.
– Ты пожалеешь. Я всем расскажу, какая ты дочь.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре и слушала, как стучат её каблуки по лестнице. Потом вернулась к Полине, обняла её, и мы минут десять сидели на полу. Она уже не плакала, но крепко держала меня за руку.
– Бабушка обиделась? – спросила она.
– Бабушка расстроилась. Но она взрослая, она справится.
Полина кивнула, взяла карандаш и продолжила рисовать. А я смотрела на её новые кроссовки у двери – белые, с розовой подошвой – и думала, что эту покупку мне пришлось делать из денег, которые я семь лет отдавала другому человеку.
Вечером мама написала в семейный чат.
***
Семейный чат завели лет пять назад. Мама, тётя Рая, двоюродная сестра Лена из Тулы, дядя Серёжа из Воронежа и я. Писали редко – на праздники или когда тётя Рая скидывала фото котов с подписью «Красота!».
В тот вечер чат ожил.
Мама написала: «Дорогие мои. Хочу, чтобы вы знали. Моя дочь Нина сегодня выгнала меня из дома. Я пришла навестить внучку, а она вытолкала меня за дверь. Я не знаю, что я сделала не так. Наверное, плохо воспитала. Мне очень больно».
Через минуту – ещё сообщение: «Она уже месяц не помогает мне. Я на одной пенсии. Мне хватает только на таблетки и хлеб. Я не жалуюсь, но мне страшно. Я одинокая больная женщина, и единственная дочь от меня отвернулась».
Я прочитала это, сидя на кухне. Полина уже спала. За окном темнело, и фонарь на углу мигал оранжевым.
Первой ответила Лена из Тулы: «Тётя Валя, крепитесь. Нина, ну что ты? Маме же тяжело одной».
Дядя Серёжа: «Нин, ты чего? Мать есть мать. Нельзя так».
Тётя Рая молчала.
Телефон гудел – сообщения шли одно за другим. Лена прислала голосовое на три минуты, дядя Серёжа – текст с восклицательными знаками. Суть была одна: ты плохая дочь, мать обидела, позвони и извинись.
Я поставила телефон на стол и смотрела на экран. Он светился в темноте кухни, и в этом свете мои руки казались серыми.
Что мне было делать? Позвонить и извиниться? За то, что семь лет кормила человека, который врал? Промолчать? Тогда мама выигрывает, и родня будет знать меня как неблагодарную дочь.
Я открыла банковское приложение. История переводов – скриншот за скриншотом. Январь – пятнадцать тысяч. Февраль – десять. Март – двадцать. И так каждый месяц. За три последних года картина была полной.
Потом мамин профиль. Скриншот: ресторан в январе. Скриншот: платье за двенадцать тысяч. Скриншот: Сочи – отель, набережная, кафе. Скриншот: маникюр, укладка, новая сумка. Дата, геолокация.
Пальцы работали быстро. Было ощущение, что я заполняю годовой отчёт. Факты без эмоций.
Я вернулась в семейный чат и написала:
«Я не буду извиняться. Вот переводы маме за последние три года. Сто семьдесят четыре тысячи за прошлый год. Сто сорок за позапрошлый. За семь лет – больше восьмисот тысяч рублей. А вот мамин инстаграм за тот же период. Рестораны, платья, поездка в Сочи. И при этом она рассказывает всем, что я ей не помогаю и что ей не на что есть.
Моя дочь два года ходила в одних кроссовках, пока я переводила маме деньги «на лекарства». Больше этого не будет. Ни рубля.
Судите как хотите».
И скинула скриншоты. Двадцать три штуки.
Чат замолчал. Ни одного сообщения десять минут. Я представила, как Лена листает скриншоты в Туле, как дядя Серёжа увеличивает фотографию стейка в Воронеже.
Первой написала тётя Рая: «Я давно хотела это сказать. Но ждала, что Нина сама разберётся. Валя, я тебя люблю. Но ты неправа. И ты это знаешь».
Мама вышла из чата.
Через минуту мне пришло личное сообщение от неё. Всего одна строчка: «Ты меня убила».
Я прочитала и положила телефон.
Потом встала, налила себе чай, села за стол и впервые за долгое время просто сидела, не высчитывая, сколько у меня осталось на счёте после перевода. Чай был горячий, кухня тёплая, и из комнаты доносилось ровное дыхание Полины.
Я не чувствовала ни победы, ни радости. Было тихо. Просто тихо.
***
Потом звонил дядя Серёжа. Сказал, что по фактам я, может, и права, но способ жёсткий. «Скриншоты в общий чат – это как раздеть при всех. Можно было по-тихому. Она же мать».
Я не спорила. Может, он был прав. Но по-тихому я пробовала семь лет.
Лена написала в личку: факты – факты, но зачем при всех? «Тётя Валя теперь ни с кем нормально разговаривать не сможет. Ей стыдно».
Стыдно. Это слово зацепило. Потому что мне тоже было стыдно. Семь лет. Стыдно, что дочь ходит в рваных кроссовках. Стыдно, что не могу свозить на море. Стыдно, что каждый месяц выбираю между коммуналкой и маминой просьбой.
Тётя Рая позвонила через два дня: «Правильно сделала. Но готовься – Валя так просто не сдастся».
Она не сдалась. В первую неделю написала знакомой Ольге Викторовне, что у неё «неблагодарная дочь, которая опозорила мать на всю семью». Ольга Викторовна позвонила мне и пересказала.
Во вторую неделю мама выложила в соцсетях пост о том, как «дети забывают родителей». Без имён, но все поняли.
В третью – позвонила сама. Голос усталый, без рыданий.
– Нина, ты считаешь, что я это заслужила?
Я думала несколько секунд.
– Мам, я считаю, что семь лет – это долго. Я больше не могу.
– Ты мне жизнь сломала этими скриншотами. Рая теперь со мной не разговаривает. Лена мне звонит только чтобы морали читать. Серёжа вообще трубку не берёт.
– Ты сама написала в чат, что я тебя выгнала. Ты хотела, чтобы меня осудили. Я просто показала вторую сторону.
Мама молчала. Потом сказала:
– Я твоя мать. Ты не имела права.
И положила трубку.
Это был последний раз, когда мы разговаривали.
***
Прошло шесть недель. Мама не звонит. Не пишет. Не приходит. В соцсетях у неё тишина – ни ресторанов, ни платьев. То ли перестала ходить, то ли закрыла профиль от меня.
Родня раскололась. Тётя Рая на моей стороне. Лена считает, что я права по сути, но перегнула по форме. Дядя Серёжа перестал писать. Ольга Викторовна передала, что мама «очень переживает».
Мне от этого не легче и не тяжелее. Просто так, как есть.
Полина ходит в новых кроссовках. В мае я свожу её в аквапарк – билеты уже куплены. Впервые за семь лет в конце месяца на карте не ноль. Впервые не вздрагиваю от маминого звонка.
Но иногда ночью я думаю: можно было без скриншотов? Поговорить один на один, поставить ультиматум тихо?
Может быть. Но я говорила один на один семь лет. И мама каждый раз плакала, обвиняла, вызывала скорую, которую не вызывала. А стоило вынести правду при всех – всё остановилось за один вечер.
Полина вчера спросила, почему бабушка больше не приходит. Я сказала, что бабушка занята. Полина кивнула и пошла рисовать. Не знаю, поверила ли.
Так что вот. Перегнула я тогда с этими скриншотами? Или правильно сделала?