Галина пришла в управление в восемь сорок, хотя приём начинался в девять. Взяла талон — триста двенадцатый. На экране высвечивалось сто восемьдесят семь. Она нашла место у стены, поставила сумку на колени и стала ждать.
Рядом сидела женщина с девочкой лет пяти. Девочка рисовала в телефоне. Женщина смотрела в пол. Они не разговаривали между собой — так, будто пришли каждая сама по себе, просто оказались рядом.
В десять пятнадцать вызвали двести сорок первый.
Галине было сорок три года. Она работала в школьной столовой — посудомойщицей, потом поваром, потом снова посудомойщицей, когда сократили ставку. Сейчас — снова поваром, двадцать две тысячи в месяц. Сашке в этом году исполнилось четырнадцать. Они снимали комнату в коммуналке на Советской — восемнадцать метров, соседи за стеной, общая кухня с газовой плитой, у которой не работала одна конфорка. Галина подала заявку на улучшение жилищных условий в две тысячи одиннадцатом. Тогда Сашке был год.
На экране сменилось: двести сорок два.
Она достала из сумки бумаги. Справка о доходах. Справка о составе семьи. Свидетельство о рождении — потёртое по сгибу, она носила его с собой уже третий год, потому что в прошлый раз не взяла и пришлось идти заново. Выписка из реестра очерёдности. Она разворачивала её медленно, как будто боялась, что цифры изменятся, если смотреть слишком быстро.
Триста пятьдесят второе место. В прошлом году было триста шестидесятое.
Восемь позиций за год.
Она сложила бумаги обратно. Девочка рядом перестала рисовать и смотрела на Галину. Галина улыбнулась ей. Девочка не улыбнулась в ответ — просто смотрела.
В коридоре пахло краской и старым линолеумом. За окном шёл ноябрь.
Она познакомилась с Игорем в девяносто девятом, когда ей было двадцать. Он работал на заводе, говорил, что скоро всё изменится. Она верила. Они расписались, сняли комнату на Советской — «временно, пока не встанем на ноги». В две тысячи девятом он ушёл. Просто собрал вещи и ушёл, не к другой, а вообще — в другой город, к матери в Рязань. Прислал триста рублей один раз, потом перестал. Галина подала на алименты. Суд присудил шесть тысяч. Игорь не работал официально. Приставы разводили руками.
Комната на Советской стала постоянной. Восемнадцать метров на двоих.
В две тысячи одиннадцатом она пришла в это же управление, в этот же коридор, взяла талон и подала заявку. Инспектор сказала: «Ждите уведомлений». Галина ждала.
Двести шестьдесят третий.
Рядом освободилось место, подсел мужчина в куртке с чужого плеча — широкой, до колен. Он положил на колени папку с бумагами и стал тихо материться, перебирая их. Потерял что-то. Или не то взял. Галина не смотрела.
Она думала о том, что вечером надо проверить у Сашки контрольную по алгебре, что кончается растительное масло, что завтра в школьной столовой плановая проверка и надо прийти на полчаса раньше. Она думала об этом и одновременно считала. Восемь позиций в год. Триста сорок впереди. Сорок два с половиной года.
Сашке тогда будет пятьдесят шесть.
Мужчина рядом нашёл нужную бумагу, облегчённо выдохнул. Убрал папку. Посмотрел на экран. Посмотрел на Галину.
— Давно ждёте?
— С восьми сорока.
— Я тут второй раз за месяц. В прошлый раз сказали — не хватает справки. Сегодня принёс.
Галина кивнула.
— Я тоже, — сказала она. — Второй раз. Только не за месяц. За год.
Мужчина не понял, что она имеет в виду. Она не стала объяснять.
В декабре две тысячи восемнадцатого соседка Тамара Николаевна сказала за ужином на общей кухне: «Галь, а ты знаешь, что Нинке с четвёртого дали квартиру? Она же в очереди лет семь стояла. Говорят, она написала в департамент напрямую, и там пошли навстречу». Галина слушала и помешивала кашу. Нинку с четвёртого она знала плохо — видела в подъезде, здоровалась. «Она что, одна?» — спросила Галина. «Нет, с мужем. Но он на инвалидности». — «А, понятно», — сказала Галина. Доела кашу. Помыла тарелку. Пошла к себе.
Она не написала в департамент. Она не знала, что писать и на что ссылаться. Она боялась, что если написать не так, то можно потерять очередь совсем. Это было глупо, она понимала, что это глупо, но не написала всё равно.
В две тысячи двадцать первом сократили ставку. В две тысячи двадцать третьем вернули. В две тысячи двадцать четвёртом Сашка перешёл в восьмой класс и сказал, что хочет стать программистом. Курсы стоили восемь тысяч в месяц. Галина записала его на бесплатный кружок в библиотеке, по вторникам и четвергам. Сашка не жаловался. Это было почти хуже, чем если бы жаловался.
Двести восемьдесят один.
Мужчина в большой куртке ушёл к своему окошку. Девочка рядом уснула, привалившись к матери. Мать не шевелилась.
Галина встала, прошла к автомату с кофе. Кофе стоил шестьдесят рублей. Она взяла. Кофе был горячий и безвкусный, но она держала стакан двумя руками — было холодно, батареи в коридоре не грели.
За окном по улице шли люди. Обычные люди в обычных пальто, с обычными делами. Она смотрела на них и думала: интересно, кто из них стоит в очереди. Кто из них считает позиции в год.
В две тысячи двадцать втором Сашка заболел — воспаление лёгких, неделя в больнице. Галина брала подработку — мыла лестничные клетки в соседнем доме, по утрам до школы. Три тысячи в месяц. Через четыре месяца перестала, потому что спина. Она ходила к врачу. Врач сказал: остеохондроз, надо беречься. Галина сказала: хорошо. Пришла домой, сварила суп.
Денег не было. То есть они были — ровно столько, чтобы заплатить за комнату, за еду, за Сашкин проездной и за телефон. Иногда оставалось четыреста рублей в конце месяца. Иногда не оставалось ничего. Она никогда не говорила об этом Сашке — старалась. Он, кажется, понимал.
Двести девяносто семь.
Она вернулась на место. Девочка проснулась и теперь ела печенье. Мать достала термос, налила что-то в крышку, выпила не глядя.
Галина снова развернула выписку. Триста пятьдесят второе место. Она знала эту цифру наизусть, но смотрела на неё. Ей нужно было её видеть. Не чтобы проверить — чтобы удостовериться, что это правда, что это существует, что тринадцать лет — не сон и не ошибка.
Она подала заявку, когда Сашке был год. Сейчас ему четырнадцать. Она приходила сюда каждый год, брала талон, садилась в очередь, подходила к окошку, показывала бумаги. Ей говорили: «Ваши документы приняты, ждите уведомлений». Она ждала. Никто не звонил. Она приходила снова.
Однажды, это было в две тысячи семнадцатом, инспектор сказала: «Вы понимаете, что льготных категорий много? Ветераны, многодетные, инвалиды — они идут вперёд». Галина сказала: «Я понимаю». Инспектор сказала: «Ну вот». Как будто этим всё объяснялось.
Галина тогда ничего не ответила. Взяла бумаги и ушла.
Потом, дома, уложив Сашку спать, она сидела на кухне с кружкой чая и думала: что значит «ну вот»? Что значит произнести это двумя словами — тринадцать лет жизни в восемнадцати метрах, тринадцать лет общей кухни, тринадцать лет «временно» — и сказать «ну вот», как будто это ответ?
Она тогда написала жалобу. Напечатала на компьютере в библиотеке, потому что своего не было. Потратила полдня. Отправила заказным письмом. Через месяц пришёл ответ: ваши жилищные условия не соответствуют критериям первоочерёдности, ваше место в очереди сохранено. Она прочитала. Сложила письмо. Положила в папку к другим бумагам.
Больше не писала.
Триста двенадцатый.
Экран мигнул. Она встала.
Окошко номер три. Молодая женщина в синей блузке, волосы собраны, очки. Не та, что была в прошлом году. Каждый год новая.
— Здравствуйте. — Галина положила бумаги на стойку. — Я по постановке на учёт. Галина Сергеевна Морозова, триста пятьдесят второе место.
Инспектор взяла документы. Начала листать.
— Справка о доходах за этот год?
— Вот.
— Состав семьи?
— Вот.
— Свидетельство о рождении ребёнка?
— Вот.
Инспектор смотрела в экран. Печатала что-то. Молчала.
— Продвижение за год — восемь позиций, — сказала наконец. — Ваш актуальный номер триста пятьдесят второй.
— Я знаю.
— Впереди триста сорок семей. При текущей динамике...
— Я знаю, — сказала Галина.
Инспектор подняла глаза. Первый раз за всё время.
Они смотрели друг на друга секунду. Может, две.
— Ваши документы приняты, — сказала инспектор. — Ждите уведомлений.
Галина кивнула. Взяла бумаги. Сложила в сумку — аккуратно, как клала. Справку о доходах. Справку о составе семьи. Свидетельство о рождении. Выписку из реестра.
Она шла к выходу. Мимо рядов стульев, мимо автомата с кофе, мимо матери с девочкой — девочка снова рисовала, высунув язык от старания.
На улице было холодно. Она остановилась на крыльце, достала телефон. Написала Сашке: «Освобождаюсь. Будешь дома?» Он ответил сразу: «Да. Купи хлеб».
Она спустилась с крыльца.
Хлеб она купила в магазине через дорогу — обычный, белый, за тридцать два рубля. Постояла у кассы, пока не отсчитала сдачу. Вышла.
До автобуса было десять минут. Она шла и думала о том, что вечером надо проверить у Сашки контрольную, что завтра плановая проверка и надо прийти пораньше, что в следующем году она снова придёт сюда, возьмёт талон, сядет в очередь, положит на стойку те же бумаги.
Может, будет девять позиций. Может, семь.
Она шла по улице с хлебом в руке. Ноябрь. Холодно. Автобус уже стоял на остановке. Она побежала.