Алексей зашёл в кабинет начальника отдела кадров и положил на стол конверт с документами. Женщина за столом посмотрела на конверт, потом на него, потом снова на конверт.
— Здесь всё, что вы просили, — сказал он.
— Алёша, — сказала она голосом человека, который уже давно не виноват, — это не я прошу. Это программа.
Программе было всё равно, что он три года жил в Малиновке в доме с печным отоплением, что скорую вызывали ночью в сорокаградусный мороз и он ехал на своей машине, потому что санитарный УАЗ опять не завёлся. Программе было всё равно, что ему было двадцать шесть, когда он туда приехал, и двадцать девять, когда уехал. Программе нужно было триста восемьдесят четыре тысячи рублей обратно — потому что в договоре была неправильно указана дата начала работы.
Он забрал конверт и вышел.
На улице было начало марта. Снег таял, и под ногами чавкало. Алексей дошёл до машины, сел, закрыл дверь. Три года назад он сидел в такой же машине — тоже в марте, тоже с документами — и думал, что едет делать что-то важное. Тогда это казалось правдой.
Он работал в районной больнице Малиновки терапевтом, а иногда и всем остальным — потому что хирург был один, пожилой, и не всегда мог выйти. В посёлке жило около восьми тысяч человек. Молодых врачей там не было двенадцать лет до него.
Когда он приехал, главврач Виктор Семёнович пожал ему руку, провёл по отделению и показал кабинет. Кабинет был хороший — с окном на берёзы. Потом показал дом — двухкомнатный, с газовой колонкой, с видом на пустырь. Потом сказал: «Держись, сынок». Алексей понял, что это всё, что Виктор Семёнович мог ему пообещать.
Деньги по программе «Земский доктор» пришли через четыре месяца — миллион рублей единовременно. Он положил их на вклад. Сказал себе: это неприкосновенно, это не моё, это плата за контракт. Он не купил машину получше. Не съездил в отпуск. Снял четыреста тысяч один раз — когда у матери случился инсульт и нужно было платить за реабилитацию. Потом положил обратно, когда мог.
К концу третьего года на вкладе оставалось семьсот двенадцать тысяч.
Ошибку обнаружили случайно — когда он подал документы на продление регистрации. В договоре была указана дата «первое февраля», а на самом деле он вышел на работу пятнадцатого января. Сорок пять дней. Разница в дате начала трудового договора — из-за того, что кадровик в районе напечатала неправильно, а он подписал не глядя, потому что был уставший с дороги и ему было двадцать шесть лет и он думал, что взрослые люди знают, что делают.
Из министерства пришло письмо. Вежливое. В нём было написано, что в связи с выявленным нарушением условий договора он обязан вернуть выплату в полном объёме. Миллион рублей. В течение тридцати дней.
Алексей прочитал письмо в машине, перед тем как войти в больницу, где он теперь работал — городскую, хорошую, с нормальным оборудованием. Прочитал ещё раз. Убрал в карман. Вышел, надел халат, принял пациентов. На обеде перечитал снова.
Он позвонил в министерство. Ему сказали, что решение принято, что есть процедура, что он может написать заявление на рассрочку.
— Я три года отработал, — сказал он.
— Это не оспаривается, — ответил голос. — Но договор оформлен с нарушением. Это не наша ошибка.
— А чья? — спросил Алексей.
Голос помолчал. Потом сказал: — Мы понимаем вашу ситуацию.
Больше голос ничего не добавил.
Мать позвонила вечером. Он не хотел говорить, но она услышала по голосу.
— Сколько? — спросила она.
— Миллион.
Она замолчала. Потом сказала: — У меня есть сто двадцать.
— Мама.
— Я отложила. Ещё когда папа...
— Мама, нет.
Она замолчала снова. Он слышал, как она дышит — так же, как после инсульта, немного тяжелее, чем раньше.
— Иди к юристу, — сказала она наконец. — Это незаконно.
— Я уже смотрел. Это законно.
— Тогда звони в газету.
Он улыбнулся — неловко, сам не зная зачем. — В какую газету, мам.
Она не ответила. Он представил её на кухне, за столом, рядом со стопкой журналов, которые она не выбрасывала. Ей было шестьдесят один год, она работала бухгалтером в школе, и когда у неё случился инсульт, из больницы её выписали через четыре дня, потому что мест не хватало. Тогда он платил за реабилитацию. Теперь она предлагала сто двадцать тысяч, потому что больше ничем помочь не могла.
Он сказал: — Я разберусь. Всё нормально.
Положил трубку. Сидел на кухне в темноте. Ничего не делал.
Через неделю он встретил Пашку Громова — однокурсника, который тоже ездил по распределению, только в другой район, и вернулся год назад. Они столкнулись в коридоре больницы, обнялись коротко, как обнимаются люди, которые рады, но не привыкли это показывать.
— Слышал про тебя, — сказал Пашка.
— Уже?
— У нас в чате написали. — Пашка помолчал. — Там ещё двое. Из Тверской области и из Карелии. Та же история. Дата в договоре.
Алексей не знал про чат. Оказалось, что земские врачи завели общий чат — несколько сотен человек. Он попросил Пашку добавить его.
В чате писали разное. Кто-то возмущался, кто-то давал советы, кто-то скидывал ссылки на статьи в законе. Один человек из Красноярска написал, что уже выплатил и «просто закрыл тему». Один — что подал в суд и проиграл. Одна женщина из Орловской области написала: «Девочки, я взяла кредит, вернула, теперь плачу кредит. Работаю. Жизнь продолжается». И поставила смайлик.
Алексей читал это и не мог решить — злиться или нет. Злиться было не на кого конкретно. Кадровик в Малиновке сделала ошибку — но она просто кадровик в районе, она печатала сотни договоров. Министерство применяло закон — но закон был написан так, что позволял применять его именно так. Виктор Семёнович, наверное, не знал. Или знал, но не мог ничего сделать. Все были немного виноваты и никто не был виноват по-настоящему.
Он написал в чате: — Кто-нибудь пробовал через прокуратуру?
Ему ответили трое. Один сказал — бесполезно. Двое сказали — попробуй.
Он записался к юристу. Юрист был молодой, в хорошем костюме, с дипломом на стене. Взял за консультацию три тысячи, сказал, что шансы есть, но не высокие — процентов тридцать. Сказал, что дело может идти год-полтора. Сказал, что его гонорар — пятьдесят тысяч плюс процент при выигрыше.
— Пятьдесят тысяч — это вперёд? — спросил Алексей.
— Да.
Алексей подумал. Пятьдесят тысяч — это полтора месяца работы. Год судов. Тридцать процентов.
— Я подумаю, — сказал он.
Вышел. Сел в машину. Позвонил матери — просто так, ни о чём. Она рассказывала про соседку, про то, что в школе опять задержали зарплату, про то, что весна в этом году поздняя. Он слушал и смотрел в окно.
Потом приехал домой, открыл ноутбук, зашёл в личный кабинет банка. Семьсот двенадцать тысяч. Минус миллион — это минус двести восемьдесят восемь тысяч, которых у него нет. Он посмотрел на цифру. Закрыл ноутбук.
На следующий день в больнице был обход. Он вёл трёх пациентов — пожилую женщину с пневмонией, мужчину после инфаркта, девочку-подростка с непонятными болями в животе, которые никак не диагностировались. Девочка лежала в палате уже восемь дней, анализы не давали ответа, и её мать приходила каждый день и спрашивала одно и то же.
— Мы продолжаем разбираться, — говорил Алексей каждый раз.
— Но почему так долго?
— Потому что я хочу найти причину, а не поставить диагноз наугад.
Мать смотрела на него — так, как смотрят на людей, которым не полностью доверяют, но больше не к кому идти.
В тот день он нашёл — случайно, пересматривая результаты повторно. Редкое воспаление, нетипичная картина. Назначил лечение. Через три дня девочка пошла на поправку.
Мать пришла к нему и сказала: — Спасибо вам.
— Всё хорошо, — сказал он.
Она ушла. Он вернулся к бумагам. На столе лежало письмо из министерства — второе, с напоминанием о сроках.
Он взял письмо, свернул, положил в карман халата. Потом вынул ноутбук и написал в чат. Написал коротко — что у него есть черновик обращения в Счётную палату, что он хочет собрать несколько человек с похожими случаями, что он не юрист и не знает, сработает ли. Написал: «Если кто-то готов — напишите».
До конца дня ответили семнадцать человек.
Он читал их имена, города, даты. Томск. Псков. Вологда. Новосибирск. Все молодые, все отработали своё, все вернулись — и получили письма. Кто-то уже вернул. Кто-то взял кредит. Кто-то молчал и платил.
Алексей закрыл ноутбук. Было начало одиннадцатого вечера. Он пошёл на кухню, поставил чайник. За окном — город, фонари, редкие машины. Снег в марте был уже не тот, что зимой — мокрый, тяжёлый, ненадолго.
Он вспомнил первую ночь в Малиновке. Как лежал на кровати в чужом доме, смотрел в потолок и думал: ну вот, начинается. Было страшно и интересно одновременно — примерно поровну. Утром пришёл первый пациент. Дед лет семидесяти, с давлением, с недоверием в глазах. Посмотрел на него долго и сказал: «Молодой». Алексей ответил: «Да». Дед помолчал и сказал: «Ладно». И протянул руку.
Чайник закипел. Алексей налил чай, сел за стол. Открыл ноутбук снова, к черновику обращения. Перечитал. Там было много лишнего и мало конкретного. Он начал убирать лишнее.
Семнадцать человек. Письмо в Счётную палату. Тридцать процентов шансов у юриста — но это был один, без других семнадцати.
Он не знал, что будет. Может быть, ничего. Может быть, придётся вернуть деньги всё равно — взять рассрочку, платить два года, жить осторожнее. Это было возможно. Неприятно, но возможно.
Он дописал черновик до конца. Отправил в чат: «Посмотрите, поправьте, если что не так».
Потом допил чай. Поставил кружку в мойку. Лёг спать.
За окном таял снег. Завтра была пятница, и утром ждали двое новых пациентов на первичном приёме.