Валентина Сергеевна увидела переписку в пятницу вечером, когда Алина сунула ей телефон прямо в лицо.
— Вот. Вы сами написали «хорошо, подождём». Вот дата. Вот ваши слова.
Валентина Сергеевна взяла телефон двумя руками. Экран был яркий, буквы мелкие. Она читала медленно. Действительно, её номер. Действительно, её слова. Написано в сентябре, в воскресенье, в половине одиннадцатого вечера — она тогда не спала, болело колено, Алина прислала длинное сообщение про сессию и про маму в Саратове.
— Я написала «подождём» про октябрь, — сказала Валентина Сергеевна. — Октябрь уже кончился.
— Вы не уточнили про какой месяц.
Алина забрала телефон и ушла к себе. Щёлкнул замок.
Валентина Сергеевна постояла в коридоре. На крючке у двери висел Алинин шарф — оранжевый, мягкий, она привезла его с собой из Саратова в августе. Валентина Сергеевна тогда подумала: хорошая девочка, аккуратная.
Пенсия была четырнадцать тысяч двести рублей. Комната стоила восемь. Без восьми тысяч оставалось шесть тысяч двести — на еду, на таблетки от давления, на коммуналку, которую зимой поднимут.
Она пошла на кухню и поставила чайник.
В августе, когда Алина пришла смотреть комнату, она сразу понравилась. Тихая, стриженая под мальчика, принесла с собой зефир в пакете. Сказала: я аккуратная, я учусь, у меня нет молодого человека. Валентина Сергеевна показала ей комнату — бывшую спальню сына, там стоял его письменный стол и шкаф со стеклянной дверцей. Алина сказала: мне нравится, я буду беречь.
Договор они не подписывали. Зачем — сказала соседка Зоя Михайловна — она же студентка, не уголовница.
В сентябре Алина заплатила половину: четыре тысячи. Сказала — стипендию задержали. Валентина Сергеевна написала «хорошо, подождём» — имея в виду вторую половину, имея в виду до конца месяца. В октябре не было ничего. В ноябре Алина объяснила про маму, про курсовую, про подработку которая вот-вот начнётся.
Чайник закипел. Валентина Сергеевна заварила чай, села за стол. В ноябре она заняла три тысячи у Зои Михайловны. Отдала за свет и за телефон.
Зоя Михайловна сказала: выгони её.
Валентина Сергеевна сказала: как я её выгоню, она учится, зима.
Зоя Михайловна сказала: это не твоя проблема.
Но Валентина Сергеевна помнила, как сама в восемьдесят девятом году ехала в Ленинград с чемоданом и сорока рублями, и хозяйка её пустила, хотя могла не пускать. Она об этом думала, пока пила чай.
В субботу Алина попросила разрешения пригласить подругу — переночевать, только одну ночь. Валентина Сергеевна сказала: хорошо. Подруга осталась на четыре дня. Они готовили в час ночи, смеялись, оставили на плите пятно от соуса. Когда ушла — Валентина Сергеевна отмывала плиту и думала: надо поговорить. Надо сказать прямо.
В воскресенье она постучала в дверь.
— Алина, нам нужно поговорить про деньги.
— Я всё верну, — сказала Алина из-за двери. — Я сказала же.
— Три месяца прошло.
Дверь открылась. Алина стояла в толстовке с капюшоном, смотрела спокойно.
— Валентина Сергеевна, вы же понимаете, что у меня сейчас объективно нет денег. Вы хотите, чтобы я пошла воровать?
Валентина Сергеевна не нашлась что ответить. Алина закрыла дверь.
Вечером позвонил сын из Краснодара. Она сказала: всё нормально. Он спросил: как квартирантка. Она сказала: нормально, платит. Не знала, зачем соврала. Наверное, не хотела, чтобы он опять говорил: мама, я же предупреждал, мама, зачем тебе это надо.
На следующей неделе она пошла в МФЦ узнать про выселение без договора.
Женщина в окошке объяснила терпеливо: без договора — только через суд. Суд — три-четыре месяца. Пока идёт суд — жилец имеет право оставаться. Госпошлина — триста рублей, но нужен юрист, юрист стоит от пяти тысяч.
Валентина Сергеевна вышла на улицу. Было холодно, минус семь. Она стояла на крыльце МФЦ и смотрела на парковку.
Потом достала телефон и написала Алине: «Я готова подождать ещё до конца декабря».
Она сама не поняла, почему написала. Может, испугалась суда. Может, устала. Может, просто не могла представить, как говорит: собирай вещи. Телефон дрогнул — Алина ответила через сорок секунд: «Спасибо, я знала что вы всё поймёте».
Зоя Михайловна, когда узнала, долго молчала. Потом сказала: ну и дура.
Валентина Сергеевна не обиделась. Зоя Михайловна была права.
В декабре, за три дня до Нового года, пришла Алинина мама — полная женщина в норковой шубе, с двумя сумками. Она поздоровалась, прошла в комнату, пробыла там полчаса, вышла и сказала Валентине Сергеевне:
— Вы, конечно, понимаете, что требовать деньги с ребёнка в сессию — это негуманно.
— Это не ребёнок, — сказала Валентина Сергеевна. — Ей двадцать один год.
— Она моя дочь.
— Она живёт в моей квартире и не платит четыре месяца.
Женщина в шубе посмотрела на неё — не зло, скорее удивлённо, как смотрят на человека, который не понимает очевидного.
— Вы одинокая пожилая женщина, — сказала она. — Я думала, вам важно, что в квартире живой человек.
Она уехала. Алина не вышла из комнаты.
Валентина Сергеевна взяла телефон и написала сыну: «Дима, мне нужна помощь». Он перезвонил через две минуты. Она рассказала всё — про три месяца, про переписку, про МФЦ, про шубу. Он слушал молча.
— Мам, — сказал он наконец. — Ты почему мне сразу не сказала?
Она не ответила.
— Я приеду во вторник. Мы напишем заявление в полицию о мошенничестве. Это не выселение — это другая статья. Там другие сроки.
Во вторник он приехал. Высокий, в куртке, которую она не видела раньше — купил, наверное, без неё. Прошёл в квартиру, поздоровался сухо, сел за кухонный стол, открыл ноутбук.
— Где переписка?
Она показала. Он читал внимательно, делал заметки.
Алина вышла за водой. Увидела Диму, чуть замедлилась.
— Это мой сын, — сказала Валентина Сергеевна.
Алина кивнула и ушла к себе.
Заявление написали вместе, Дима диктовал, она поправляла факты: дата въезда, сумма долга, двенадцать тысяч за неполные четыре месяца, плюс четыре тысячи долгу Зое Михайловне. Он распечатал на своём телефоне через беспроводной принтер — она не знала, что он умеет это делать.
Потом они пили чай. Он спросил, как колено. Она сказала — терпимо, зимой хуже.
На следующий день она постучала в дверь и сказала Алине, что заявление в полицию подано и что у неё есть неделя.
Алина открыла дверь. Первый раз за всё это время она выглядела растерянно.
— Это незаконно, — сказала она. — Вы не имеете права.
— Мой сын юрист, — сказала Валентина Сергеевна.
Это была неправда. Дима работал в логистике. Но Алина не знала.
Через пять дней, в воскресенье утром, хлопнула входная дверь. Валентина Сергеевна вышла в коридор. Комната была пуста. Шкаф со стеклянной дверцей открыт, вешалки сдвинуты. На письменном столе стояла кружка с остатками кофе и лежал оранжевый шарф.
Валентина Сергеевна взяла шарф. Постояла. Потом повесила его на крючок у двери — на то же место, где он висел с августа.
Денег не было. Не будет, скорее всего. Двенадцать тысяч — это почти пенсия, это январь целиком.
Она открыла окно, хотя было холодно. В комнате пахло чужими духами и немного — кофе.
Через неделю она позвонила в агентство и спросила про новых жильцов. Женщина на том конце сказала: с договором?
Да, — сказала Валентина Сергеевна. — Только с договором.