Мама. Последние дни.
(воспоминания моей тёти о последних днях жизни её матери - моей бабушки)
Письма к маме (часть 1)
29/х-1978г.
И снова мамина година, и снова всю неделю болит у меня душа. Сейчас перечитала последний мамин день. Сегодня не так. Мама, если ты меня слышишь, сегодня нет солнышка, лежит и тает снег. За окном темно, и только узкая полоска у горизонта светится оранжевым. Ты знаешь, если можешь знать, что теперь у меня навсегда есть Женя [дядя Женя - муж тёти Наташи, истинного автора этих записок и дочери моей бабушки - Тихвинской Евгении Ивановны, главной героини (если так можно сказать) этой рукописи (прим.автора)]. Это ты мне его прислала, спасибо тебе, родная моя, хорошая моя. Не знаю, как мы будим с ним жить дальше. Мне всё чаще вспоминается наша семья, семья моего детства. И очень недостаёт мне её. До сих пор все те места, где я жила, не стали мне настолько домом, насколько был наш дом на Чеховой [улице], да и на Большой Красной [улице]. Даже сейчас там я больше дома, чем где бы то ни было.
А помнишь, когда на нашей свадьбе в Перми мы открыли первую бутылку и налили, вдруг открылась входная дверь, и все замолчали. Это ты вошла? Я верю, что ты.
Родная моя, снова за эти дни (да и не только в эти) проходят у меня в памяти наши с тобой дни, и последние, и не последние. От последних трудно и больно. Да и раньше - сколько я тебе боли приносила. Прости меня, если можешь.
Я помню твои руки, помню кожу на них в мелких морщинах, помню твою мягкую грудь, у которой так хорошо было засыпать в детстве, сидя у тебя на коленях, когда вы с отцом говорили о своей геологии. Помню и день похорон, когда вдруг сорвалась страшная метель и хлопьями летел снег. Помню момент в морге, когда ждала я тебя, стоя у кирпичной стены, а до этого на кладбище, когда мы заехали за гробом, - снег лепился на лицо, слепил. Помню, как ехали мы с тобой к дому, и я ещё не видела тебя. Увидела лишь у дома, когда гроб поставили на табуретки и открыли. Это была уже не ты, и в то же время ты. И мне казалось, что ты не хочешь, чтобы я отходила от тебя, но гроб пришлось закрыть, т.к. летел снег, падал тебе на лицо, которое стало жёстким, на волосы, так нелепо зачёсанные. Мне всё время хотелось их перечесать, чтобы ты больше походила на себя. Они были жёсткие, непромытые, непрочёсанные. Совсем не помню, как мы ехали к геофаку, как поднимались. А потом помню тебя, я боялась от тебя отходить, мне хотелось наглядеться на тебя, в последний раз, на всю жизнь. До сих пор корю себя, что не осталась с тобой в больнице в твои последние два часа. Кто знает, может быть тебе легче было бы умирать.
Знаешь, с тобой умерла часть меня. А та, которая осталась, что когда-то соединится с тобой. К чёрту весь материализм, я хочу в это верить, но тогда мне нужно дожить до 70. Удастся ли?
А потом я помню, как несли тебя на плечах от геофака до главного здания. И мне казалось, что тебя отобрали от меня, что ты мне уже не принадлежишь, что ты общая. Потом гроб поставили у входа в гл.здание, и я стояла рядом с тобой. Метель уже кончилась, падал мелкий снег, и я убирала его с костюма, с твоего лица.
Мама моя, я не дала никому тебя поцеловать там, у могилы. Я не хотела, чтобы тебя целовали чужие, которые делали вид, что любят тебя. Ты прости меня, я тебя целую, целовала мысленно тогда и целую сейчас. Если бы можно было иногда, когда очень грустно без тебя, побыть с тобой, как раньше, хотя бы полчаса (в лесу ли, дома ли). Этих полчаса мне бы хватало на много месяцев. Хоть бы снилась ты мне чаще, хоть бы так мы с тобой встречались!
Я разобрала все твои письма, теперь буду читать их, если совпадёт число и месяц.
Я поняла по так попавшемуся письму, что ты хочешь, чтобы я написала книгу о тёте Соне [Софья Александровна Кочурова (1862–1935), моя двоюродная прабабушка, врач-хирург, одна из первых женщин в России, ставшая земским врачом, хирургом (прим.автора)], а потом я напишу о тебе. Я попытаюсь сделать это, если мне хватит таланта.
Родная моя, про братьев ты знаешь. Мне больно всё это, не хочу думать о них, а всё же жду письма. Вразуми их, родная моя. [между Индриком и Николаем, через год после бабушкиной смерти, произошёл конфликт, разделивший их и их семьи навсегда (прим.автора)]
Мама моя, я снова прощаюсь с тобой. Как дальше сложится моя жизнь, бог ведает. Но как бы ни сложилась, ты всегда будешь со мной.
Следи за мной, мама моя!
Поддержи меня, мама моя!
Дай мне сил жить без тебя!
Благослови нас с Женей!
Не знаю, рада ли ты за меня, но благослови, храни нас всех!
Дай мне мужества расстаться и с ним, если ему понадобится.
Родная моя, дай мне кусочек тебя, кусочек твоей заботы и нежности.
Дай мне сил жить и прости, прости меня за всё, если можешь.
Я не могу сходить к тебе, постоять у твоей могилы, но это ведь не важно? Ты для меня не там, ты везде, ты кругом, ты во мне, так будь же всегда рядом, посоветуй, поддержи в трудную минуту, ты мудрая моя, добрая моя!
29/Х-1979
Мама моя родная!
Вот и ещё год прошёл - уходят они один за другим и иногда мне кажется, что ты ждёшь меня, зовёшь меня. Ушла к тебе тётя Оля [Герасимова Ольга Павловна (бабОлика, как я её называла) - родная сестра моего деда и мужа Евгении Ивановны (главной героини этой рукописи) - Герасимова Николая Павловича (прим.автора)]. Проводить я её не смогла. А братья совсем рассорились. Да ты, наверное, знаешь это - если там, где ты, о чём-то знают. А на работе у меня опять карусель. Мама моя, неужели же нельзя жить без этого? Почему я всё время попадаю в разные истории?
Проводили мы к тебе и дядю Борю. Медленно, ужасно медленно занимаюсь я архивом. Стала очень уставать, порой после работы нет сил за него взяться. А Женька купил мне цикламен - твой цветок, скоро он зацветёт. Потом мы ещё купили амариллис. И будут у нас твои любимые цветы.
Были мы с Женей летом на ближней Сумке, на омуте и у моей ёлки. Там попили чаю с костра. Передала я твоим местам привет от тебя. Увижу лия их снова - не знаю. В “Ильинку” дорога мне теперь закрыта.
Трудно сказать, как развернётся всё в театре. Если придётся уезжать, то уедем мы в Казань, и снова я буду рядом с тобой, и буду заходить к тебе чаще - обо всём рассказывать. Может быть, и жить буду на Чеховой [так тётя Наташа называла улицу Чехова (прим.автора)].
Знаешь, моя хорошая, очень часто вспоминаю я прошлое, и грустно от того, что всё это прошло и никогда не вернётся. Страшно и грустно, что не властны мы вернуть хоть миг его, на секундочку - побыть там - в детстве, в юности - с тобой, прислониться к тебе. Я понимаю теперь, что мать — это земля, та земля, из которой мы растём, в которую потом уйдём. И очень грустно мне, что так поздно стала я матерью, так и не видела ты Ксанки [тётя Наташа и дядя Женя в своё время удочерили девочку по имени Оксана (прим.автора)].
Родная моя, услышь меня, приди ко мне, хотя бы во сне. Ты совсем оставила меня. Мамочка... мама моя... родная моя... моя хорошая мама... Назови меня дочкой, дочерью своей окаянной, услышь меня, я ведь часть твоя, плоть твоя. Не покидай меня! Приди ко мне, приласкай. Дай мне кусочек тебя! Помоги, если можешь.
Мамочка! Родненькая!
Продолжение следует...
(ваша Алёна Герасимова; март, 2026 года)