Рыжий комок сидел посреди прихожей и орал. Не мяукал — именно орал, разевая розовую пасть на весь коридор.
Геннадий стоял в дверях с виноватым лицом.
— Это что? — спросила я, хотя прекрасно видела.
— Кот. Мальчик. На стоянке сидел, под колесом.
Он снял ботинки, прошёл на кухню. Котёнок затих и уставился на меня жёлтыми глазами. Мокрая шерсть торчала клочками, пахло бензином и мокрой землёй.
— Гена, у нас нет лотка. Нет корма. Нет прививок. У меня аллергия на шерсть, если ты забыл.
— У тебя аллергия на пыльцу, — он ответил из кухни. — На шерсть нет. Я проверял.
Проверял. Двадцать четыре года брака, а он проверял, есть ли у меня аллергия на кошек. Когда он успел? Зачем?
Котёнок переступил лапами по плитке, поскользнулся и сел. Потом снова заорал.
— Он голодный, — Гена появился с блюдцем молока. Присел на корточки. Рыжий ткнулся мордой, чихнул, начал лакать — жадно, захлёбываясь.
Я стояла в дверях и смотрела на мужа. Лысина на макушке, свитер с растянутым воротом. Он улыбался. Я не помнила, когда видела эту улыбку последний раз.
Первые два дня котёнок жил в коробке из-под обуви у батареи. Гена постелил туда старый шарф. Ночью рыжий скрёбся, шуршал, один раз свалился с кровати.
Гена вставал, брал его на руки, укладывал обратно.
— Ты его балуешь, — сказала я на 2. утро.
— Ему страшно.
— Он кот.
— Ему всё равно страшно.
С кухни доносился запах варёной курицы — Гена делал котёнку еду. За семнадцать лет он ни разу не приготовил мне завтрак. Мысль мелькнула и ушла.
На третий день он привёз лоток, корм, миски, когтеточку. Обрадовался, когда рыжий использовал лоток по назначению, — будто сын сдал экзамен.
Я слышала, как он разговаривает с этим рыжим: тихо, медленно, голосом, которого я не слышала годами. «Ну что, малой. Нормально устроился? Вот и хорошо.»
В горле стало тесно. Я закрыла дверь кухни.
На четвёртый день мы поругались.
Котёнок залез на обеденный стол. Я резала лук, глаза слезились, руки пахли чесноком. Развернулась — а он сидит на разделочной доске и нюхает петрушку.
— Гена! Убери его!
Он снял котёнка, прижал к груди.
— Он маленький, не понимает ещё.
— Он на столе, где я еду готовлю!
— Я протру.
— Ты протрёшь. А завтра он опять залезет. И ты будешь всегда нежно прижимать его к себе, как ребёнка.
Слова вылетели раньше, чем мысль. Тикали часы на стене. За окном шумел дождь.
— Как ребёнка, — повторил Гена тихо. — Что ты имела ввиду?
— Я имела помните, что — кот не должен сидеть на столе.
— Нет. Ты имела важно: другое.
Ушёл в комнату. Дверь не хлопнул.
Мы не смогли завести детей. Три протокола, одна потеря на четвёртом месяце. Потом я сказала — хватит. Мы больше никогда об этом не говорили. Пятнадцать лет тишины размером с пустую комнату, которую превратили в кладовку.
Пятый и шестой день — молчание. Не скандальное, привычное. Мы умели молчать.
Гена приходил с работы, кормил котёнка, играл с ним ниткой. Со мной — по минимуму: «ужин готов», «я в душ», «спокойной ночи».
Котёнок за неделю окреп. Шерсть стала гладкой, ухо зажило, глаза горели янтарём.
Ночью на шестой день я проснулась от тепла. Рыжий лежал у меня на груди, свернувшись калачиком. Горячий, мягкий, живой. Мурлыканье проходило через рёбра, отдавалось в солнечном сплетении.
Он выбрал меня. Не Гену — меня. Ту, которая не хотела его здесь.
Что-то горячее поднялось к глазам. Зажмурилась и лежала так, пока не уснула.
На седьмой день я вернулась с работы.
Рыжий сидел на подоконнике. Всё остальное изменилось. Половина шкафа пустая. Бритва пропала. Ботинки у двери — одна пара вместо двух. На столе записка, почерк кривой, торопливый.
«Тамара. Котёнка зовут Рыжик. Корм в шкафу, хватит на месяц. Ветеринар в среду, визитка на холодильнике. Мне есть где жить. Прости.»
Перечитала три раза. Принёс котёнка — и ушёл? Где логика?
Рыжик спрыгнул с подоконника, подошёл, потёрся о мою ногу. Я машинально наклонилась, взяла его на руки. Он ткнулся мокрым носом мне в шею, и его шерсть пахла домом — нашим домом, в котором теперь не было «нашего».
Позвонила Гене. Ответил на третий гудок.
— Ты что сделал?
— То, что надо было давно.
— Из-за кота?
Пауза. Его дыхание в трубке, фоновый шум.
— Не из-за кота. Из-за нас. Я принёс котёнка и увидел — ты живая. Можешь злиться, кричать, ревновать. А со мной ты мёртвая. Мы оба. Я разговаривал с котёнком больше, чем с тобой за последний год.
Рыжик на моих руках заурчал.
— Рыжик останется с тобой, — сказал Гена. — Тебе нужнее.
— Мне не нужен кот.
— Тебе нужен кто-то, кто придёт и ляжет рядом. Просто так. Без причины.
Я хотела сказать что-то резкое. Но в горле встал ком, и вместо слов вышел звук — хриплый, некрасивый, как у того рыжего в первый вечер.
Гена положил трубку.
Четыре месяца прошло. Рыжик вырос, обнаглел, спит на моей подушке и ворует сыр со стола. Я перестала ругаться и начала разговаривать с ним вслух — про работу, про погоду, про то, как болит спина по утрам.
Гена живёт у брата. Иногда переписываемся — коротко, по делу.
Вчера он прислал фото: полосатый котёнок, серый, с белыми лапами. Подпись: «Этот на парковке у офиса. Забрать?»
Я написала: «Забирай.»
Он ответил смайликом. Первый за пятнадцать лет переписки.
За годы наблюдения за читательницами я видела десятки таких пар. Женщина, которая разучилась просить тепла. Мужчина, который разучился его давать. Иногда нужен кто-то третий — маленький, рыжий и орущий.
Рыжик лежит у меня на коленях. Мурлычет. И я думаю: может, дело не в том, что Гена ушёл. всё из-за перед уходом он оставил мне того, кто умеет любить просто так.