— Галя, ты опять поставила чайник не на ту конфорку.
Лариса Ивановна стояла в дверях кухни в байковом халате в цветочек. Семь утра. Галина ещё не успела снять пальто.
— Доброе утро, — сказала Галина и повесила сумку на крючок.
— Я говорю — конфорка. Ты слышишь меня вообще?
Галина переставила чайник. Молча. Потому что двадцать три года молчания — это уже не привычка. Это позвоночник.
Он ушёл в феврале. Не хлопнув дверью — это было бы слишком просто. Просто в один день не вернулся с работы, а на следующее утро прислал сообщение: «Нам нужно поговорить». Галина прочла его в шесть утра, стоя у той самой конфорки. Максим спал. Аня делала вид, что спит.
Ей было сорок семь. Медсестра реанимации, двенадцать ночных смен в месяц, кроссовки на два размера больше, потому что ноги к вечеру отекали. Он ушёл к Диане — двадцать восемь лет, маникюр, SMM-менеджер. Галина узнала имя от Ани. Аня узнала из его телефона, который он оставил заряжаться в прихожей.
— Он давно? — спросила Галина дочь.
— Полгода, наверное.
Полгода. Значит, пока Галина дежурила, пока меняла капельницы, пока возвращалась домой с кругами под глазами и разогревала вчерашний суп — он уже полгода был где-то там.
Она не плакала. Просто села на табуретку и посидела минут пять. Потом встала и разбудила детей завтракать.
Лариса Ивановна не уехала.
Это был первый вопрос, который Галина задала себе после его ухода: что теперь с матерью? Лариса Ивановна жила в соседней комнате уже восемь лет — с тех пор как умер свёкор. Восемь лет она комментировала, как Галина варит борщ, кладёт детей спать, разговаривает по телефону. Восемь лет Галина отвечала «да, Лариса Ивановна» и «хорошо, Лариса Ивановна».
Когда сын ушёл, Лариса Ивановна сказала одну фразу:
— Ты его довела.
Не «мне жаль». Не «как дети». Не «чем помочь». Именно это.
Галина стояла у мойки и мыла тарелки. Руки продолжали мыть тарелки.
Ипотека была на пятнадцать лет. Оставалось одиннадцать. Галина знала это наизусть — число, которое жило где-то под рёбрами.
Он платил половину. Теперь не платил.
Она позвонила в банк на следующий день после его сообщения. Менеджер объяснил: поскольку оба в договоре, при разводе возможна реструктуризация, но для этого нужно решение суда, а для суда нужно подать заявление, а для заявления...
Галина записала всё в блокнот. Мелким почерком, которым записывала назначения врачей.
Максим получал стипендию — девять тысяч. Аня подрабатывала в кофейне по выходным — двенадцать тысяч. Галина зарабатывала шестьдесят две тысячи плюс ночные. Ипотека — тридцать восемь. Коммуналка — восемь. Продукты. Лекарства Ларисы Ивановны. Проездные.
Она считала на листочке, потом пересчитала на калькуляторе. Цифры не менялись.
— Мама, — сказала Аня вечером, — я могу взять ещё смены.
— Не надо. Тебе учиться.
— Мама.
— Я сказала — не надо.
Аня ушла к себе. Галина сидела с листочком и смотрела в него, пока цифры не расплылись.
В марте он приехал за вещами.
Галина в этот день работала. Специально взяла смену. Дала ему ключи через Аню.
Вернувшись ночью, она прошла в их комнату. Его не было — ни запаха, ни следа, только прямоугольник светлее на обоях там, где висел его диплом. Она постояла. Потрогала стену пальцем.
В ящике тумбочки, среди его вещей, которые он не забрал — старые квитанции, зарядка от сломанного телефона — лежала маленькая фотография. Они с Галиной, Крым, девяносто девятый год. Ей двадцать один, она смеётся, волосы мокрые. Он смотрит не в камеру — на неё.
Он не взял фотографию.
Галина убрала её обратно в ящик. Закрыла.
В апреле Лариса Ивановна упала в ванной.
Ничего серьёзного — ушиб, испуг. Но она лежала на полу и кричала, и Галина поднимала её — тяжёлую, перепуганную, в мокрой сорочке — и говорила «всё, всё хорошо, я держу». Медсестра. Держать — умела.
Потом Лариса Ивановна плакала на кровати, и Галина сидела рядом и держала её руку. Старая рука. Синяки от тонкой кожи.
— Я его одна растила, — сказала Лариса Ивановна. — Отец пил. Я одна.
— Я знаю, — сказала Галина.
— Он хороший мальчик.
Галина не ответила. Смотрела на её руку.
— Ты держишь зло?
— Нет.
Это была правда. Злость давно прошла. Осталась усталость — ровная, как гул в ушах после долгой смены.
В мае он позвонил.
— Галь, мне нужно поговорить насчёт квартиры.
— Слушаю.
— Ну... я думаю, надо продать. Поделить.
Галина сидела на кухне. За окном Максим гонял мяч во дворе. Соседка вывешивала бельё.
— Детям здесь жить.
— Галь, ну я же тоже плачу ипотеку.
— Ты не платишь ипотеку три месяца.
Пауза.
— Я в сложной ситуации.
— Я знаю.
— Галь—
— Я тебя услышала. Я поговорю с юристом.
Она нажала отбой. Поставила телефон на стол. Посмотрела на него секунду.
Потом встала и поставила чайник — на ту конфорку, на которую надо.
Юрист взял пять тысяч за консультацию. Объяснил: поскольку ипотека платится в основном ею, она может требовать компенсацию его доли. Дело небыстрое, но реальное. Главное — документы. Все квитанции, все переводы.
У Галины были все квитанции. Три года в одной папке, мелкий почерк, каждая дата.
— Вы педантичный человек, — сказал юрист.
— Я медсестра, — ответила Галина.
В июне Аня сдала сессию. Пришла домой с тортом.
— Мам, давай отметим.
— Что отметим?
— Что ты справляешься.
Галина смотрела на дочь. Двадцать лет. Мокрые волосы — вышла из душа. Смеётся.
Что-то укололо в груди — не больно, а как бывает, когда узнаёшь лицо в толпе.
Крымская фотография.
— Давай, — сказала Галина.
Они ели торт вчетвером — Галина, Аня, Максим и Лариса Ивановна, которую позвала Аня, не спросив маму. Лариса Ивановна ела молча, потом сказала:
— Хороший торт.
Это было, пожалуй, всё.
Но этого хватило.
В июле Галина переставила мебель в их с мужем комнате. Теперь просто в её комнате. Кровать — к окну. Тумбочка — туда, где раньше стоял его шкаф. Светлый прямоугольник на обоях она закрыла репродукцией, которую купила на рынке за двести рублей — какой-то пейзаж, поле, серое небо.
Некрасиво. Зато её.
Фотографию из ящика она не выбросила. Переложила в другой ящик — тот, что в прихожей, где лежали детские рисунки и Анины грамоты из школы. Туда, где хранится то, что было настоящим.
Утром в понедельник Галина надела форму, взяла сумку и вышла из квартиры.
В прихожей, на крючке, висели четыре куртки — её, Анина, Максима и старый пуховик Ларисы Ивановны. Галина посмотрела на них секунду.
Четыре.
Она закрыла дверь и спустилась по лестнице. Во дворе пахло тополиным пухом. Соседка с первого этажа выгуливала таксу.
— Галина Сергеевна, добрый день.
— Добрый.
Галина шла к остановке. Утро было обычное. Впереди — двенадцать часов смены, одиннадцать лет ипотеки, ужин на четверых, конфорка, которую кто-нибудь опять поставит не туда.
Она шла и не думала об этом.
Просто шла.