Сегодня на улице метель. Белая круговерть застилает свет, снег летит не вниз, а горизонтально. Стою у школы, прячу лицо в воротник куртки. Хочешь – не хочешь, а вспомнишь Тютчева:
Взбесилась ведьма злая
И, снегу захватя,
Пустила, убегая,
Двери распахнулись, выпуская шумный, пёстрый поток. Дети выскакивают гурьбой. Я высматриваю, выискивая в этой кутерьме знакомый розовый пуховик. И вот она — идёт с подружкой Сильвией. Головы склонили друг к другу, щебечут о чём-то своём, сокровенном. Ира жестикулирует, смеётся, и меня словно и нет вовсе.
— Ира! — окликаю её.
Она оборачивается на секунду.
— Я в магазин. Мама разрешила, — бросает она скороговоркой и снова отворачивается к подружке. Даже не взглянула толком.
— Без меня? — удивляюсь я.
Ира резко останавливается. Она разворачивается ко мне всем корпусом, и снежинки тут же оседают на её ресницах и выбившихся из-под шапки светлых прядках.
— С тобой! — говорит она таким тоном, будто я спросила, летают ли рыбы. Будто это само собой разумеющееся, как то, что снег идёт или что земля круглая. В её голосе звучит искреннее удивление моей непонятливости. Конечно, с тобой, ба. А с кем же ещё?
Я улыбаюсь. Глупо, широко и радостно. И дело не в том, что она согласилась идти со мной, а в той безусловной естественности, с которой она это сказала. В этом «с тобой», которое значит: «Ты — часть меня, ты всегда рядом, какой может быть другой вариант?»
Ира с Сильвией идут впереди. Они беседуют, наверное, о какой-нибудь ерунде. А я плетусь сзади, стараясь не отставать, и ветер хлещет по лицу.
Метель метёт. Настоящая, злая, тютчевская. Я смотрю на удаляющийся розовый капюшон и думаю: «Вот так оно и бывает. Вот так внуки и вырастают. Их забирают у бабушек не ведьмы, нет. Их забирают подружки, школьные секреты, их собственная, такая новая и интересная жизнь».