— Состояние стабильное, — голос врача доносился будто из-под толщи воды.Стабильное? Да я была куском бетона. Тяжелым, мокрым, раздавленным. Дышать — это работа. Каждый вдох — как попытка сдвинуть плиту. Пик... пик... пик... Кардиомонитор считал то, что от меня осталось. А осталось немного. Пустота. Серая, как эта стена в трещинах. Белая кафельная крошка. И запах. Боже, этот запах! Хлорка, дешевое мыло и... Его парфюм. Приторный, сладкий, липкий. Игорь. Он стоял рядом. Я чувствовала его присутствие кожей, хотя не могла даже веком шевельнуть. Он думал, я уже овощ. Экспонат, который скоро спишут. Но я слышала всё. Каждое слово о том, как они поделят мою квартиру, пока я еще прикована к этим чертовым трубкам. Знаете, каково это — присутствовать на собственных поминках, будучи еще живой? Внутри всё выло, а снаружи — тишина. И только один вопрос в голове, как зацикленная лента: «Неужели это конец? Неужели я позволю им это сделать?»
Первый месяц я просто... ну, существовала. Была предметом интерьера. Лежишь, смотришь в потолок — белая крошка, лампы, мухи. Игорь приходил дважды в неделю. Всегда с этим своим запашком «успешного мужчины». Садился на край кровати, так, что прогибался матрас, и вздыхал. Театрально. А потом — звонок.— Да, кисуль, — шептал он, думая, что я в отключке. — Врачи говорят, шансов ноль. Мозговая активность — пшик. Скоро оформлю опекунство, и выставим хату. Потерпи, солнце.Кисуль. Солнце. А я? Я — сорок два года жизни, двенадцать лет брака и бизнес, который мы строили вместе. А теперь — «пшик».
К месяцу второму я начала чувствовать пальцы. Знаете, это как иголки. Миллион раскаленных иголок впиваются в кожу. Я не подала виду. Ни одним мускулом. Зачем? Чтобы он начал колоть мне успокоительные? Нет уж. Я стала тенью. Призраком в собственном теле.Ночью, когда больничные коридоры затихали, я... я заставляла себя работать. Мысленно. Составляла списки. Счета, пароли, доверенности. Я вспоминала каждую деталь его махинаций, о которых знала, но молчала. Любила ведь. Дура.
К третьему месяцу я встала. Ночью. Санитарка тетя Валя ушла пить чай. Я сползла с кровати. Пол был ледяной. Ноги — как две чужие палки, ватные, непослушные. Я упала. Схватилась за тумбочку. Скрежет! Сердце зашлось — пик-пик-пик на мониторе подскочило до небес. Я замерла. Дыхание перехватило. Пронесло. Тетя Валя не услышала.Я тренировалась. Каждую ночь. До седьмого пота. До темноты в глазах. Шаг. Еще шаг. Держаться за стену. Стена холодная, шершавая... родная. Я ела эту боль на завтрак. Потому что злость — это лучшее топливо. Злость грела лучше, чем казенные одеяла.
День «икс» наступил внезапно. Игорь приехал с нотариусом. Серьезный такой, в галстуке. Привез бумаги на «переуступку прав в связи с недееспособностью». Видели бы вы его рожу — скорбную, прямо хоть сейчас на икону «Мученик за больную жену».— Подпишите здесь, как опекун, — ворковал нотариус, — состояние супруги ведь не меняется?— Увы, — Игорь приложил платок к глазам. — Совсем плохая.
Врачи говорили — вегетативное состояние. И тут я села. Сама. Без помощи. Скрип кровати прозвучал как гром среди ясного неба. Нотариус выронил ручку. А Игорь... О, Игорь замер. Его лицо... оно не просто побелело. Оно стало каким-то серым, землистым. Глаза вылезли из орбит, рот открылся — я видела его пломбу на заднем зубе. Его руки... знаете, они задрожали. Сначала мелко, а потом прямо-таки заходили ходуном. Бумаги посыпались на линолеум.
— Ты... ты... — заикался он.— Я, Игореша. Я, — голос был хриплый, как наждачка. Я не говорила три месяца. Но слова резали воздух, как бритва. — Что там с «кисулей»? Квартиру уже продали?
Он попятился. Споткнулся о стул. Скрежет металла по кафелю ударил по ушам. В этот момент я почувствовала такую силу, что, казалось, могла бы стены раздвинуть.
— Убирайся, — сказала я тихо. — И нотариуса своего забери. Пока я не вспомнила номер твоего налогового инспектора.
Он хотел что-то сказать, но только хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Его парфюм теперь пах не успехом, а страхом. Густым, вонючим страхом.
Развод прошел быстро. Оказалось, что когда у тебя есть записи разговоров (спасибо диктофону, который тетя Валя прятала под моей подушкой за пару купюр), мужчины становятся очень сговорчивыми. Очень.
Игорь лишился всего. Офиса, машины, «кисули» — та испарилась, как только запахли жареным. Теперь он работает торговым представителем в какой-то мелкой фирме. Ездит на старой «Ладе» и живет у матери. Справедливо? Я думаю, да.
Я вернула себе компанию. Оказалось, сотрудники только и ждали, когда «железная леди» вернется. Они ведь видели, как Игорь разваливает всё, чего мы добились.
Моя новая позиция? Твёрдая. Как тот бетон, которым я была вначале. Но теперь я не раздавлена этим бетоном. Я из него построила крепость. Без сомнений. Без жалости к тем, кто готов танцевать на твоих костях.
Прошло полгода. Я сижу в своем кабинете на сороковом этаже. За окном — город. Маленький, суетливый. Внизу, на парковке, я вижу знакомую фигуру. Игорь. Он привез образцы продукции к моему секретарю. Стоит, жмется на холодном ветру, куртка дешевая, плечи опущены. Он поднимает голову, смотрит на мои окна, но не видит меня за зеркальным стеклом.
Я пью кофе. Черный, горький. И знаете, что? Я не чувствую злости. Только тишину. Чистую, звенящую тишину.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Теперь уже я решаю, кому входить в мою жизнь, а кому оставаться за дверью. Вчера тетя Валя, та самая санитарка, переехала в новую квартиру. Мой подарок. Она заслужила. А Игорь... Игорь заслужил то, что имеет.
Интересно, а вы? Вы уверены в тех, кто сидит сейчас рядом с вами на краю кровати? Вы уверены, что они не считают ваши метры, пока вы просто закрыли глаза от усталости?
Надеюсь, вам никогда не придется это проверять так, как пришлось мне. Но если придется — помните: бетон может стать фундаментом. Если у вас хватит сил очнуться.
Вот и вся история. Кофе остыл. Пора работать.
Бетон. Вот что это было. Не тело. Бетон.
Тяжелый, мокрый, давящий. Я дышала? Трудно сказать. Каждый вдох — усилие. Скрип. Шум. Кардиомонитор. Пик-пик. Пусто. Внутри — пустота. Серая, как стена напротив. Белая, кафельная. Вот и все. Ну, еще потолок. Белый. И лампы. Холодные.
Запах. Хлорка. Мыло. Дешевое. И еще что-то. Приторное. Это Игорь. Он всегда так пах. Приторно. И запах этот въедался. В простыню. В воздух. В меня. Я уже не понимала, где кончаюсь я, а где начинается больничный запах. Или его парфюм.
Меня трогали. Руки. Холодные. Медсестры. Врачи. Всегда в перчатках. Не мои руки. Я — объект. Просто тело. С которым что-то не так. "Состояние стабильное", — говорили. Стабильное. Будто я экспонат. Который вот-вот испортится. А им все равно. Ну, почти. Им — главное, чтобы пик-пик не прекращался.
Я слышала. Их голоса. Сквозь бетон. Разговоры. "Шансов мало", — сказал кто-то. Чей-то голос. Спокойный. Уверенный. Не мой. Мой голос — молчание. Мое молчание — крик. Слишком слабый. Чтобы пробиться. Сквозь бетон.
Игорь. Вот он. Скрежет ножек стула по линолеуму. Его шаги. Медленные. Он подошел. Я почувствовала его запах. Вот он. Приторный. "Ты слышишь меня?" — спросил. Голос — как всегда. Уверенный. Властный. Я не могла ответить. Губы — бетон. Язык — бетон. Все — бетон.
Он взял мою руку. Холодную. Мою? Не мою. Чужую. И сжал. Не сильно.
Запах. Дешевое мыло. Хлорка. И еще что-то. Приторное. Игорь. Он всегда так пах. Этот парфюм. Въедался. В простыню. В воздух. Меня.
"Она всё равно не придет в себя", — вот его слова. Юрист рядом. Сидел. Молчал. В пиджаке. Дорогом. "А фирма должна работать. На меня". Бизнес. Деньги. Его. Мои. Скоро. Вот так. Легко. Простой документ. И все. Мое — его. Внутри. Знаете, такой холодный, сухой. Это был не страх. Нет.
"Состояние стабильное", — говорили. Стабильное. Будто я экспонат.
Который вот-вот испортится. Равнодушие, ну да — вот что я хочу сказать... А им всё. Ну, почти. Им — главное, чтобы пик-пик не прекращался. Ведь то. Я слышала. Да вот. Их голоса. — то сквозь бетон. Разговоры. Ну.
Кто-то, "Шансов мало", — сказал. Вот. Чей-то голос. Спокойный. Уверенный. Вот только. Не мой. Молчание, вот. Мой голос —. Мое молчание — крик. Ну да. Слишком слабый. Да что, чтобы пробиться. Сквозь бетон.
Игорь. И то. Вот он. Скрежет ножек стула по линолеуму. Его шаги. Да вот. Медленные. Подошел. Я почувствовала его запах. Вот он. Приторный. "Ты слышишь меня?" — спросил. Голос — как всегда. И то. Уверенный. Властный. И то. Вот только могла ответить, да. Но не могла. Губы — бетон. Язык — бетон. Всё — бетон.
Он взял мою руку. Ну да. Холодную. Мою? Не мою. Ведь чужую. И сжал. Не сильно. Вот его, слова: "Она всё равно не придет в себя". Юрист рядом. Сидел. Вот это. Молчал. В пиджаке. Дорогом. Вот это. "А фирма… Ну и. На меня". Но вот. Бизнес. Вот только. Деньги. Его. Мои. Да что скоро. Вот так. И то. Но вот. Легко. Да что простой документ. И всё. Моё — его. Внутри ведь. Одним словом...
Что-то щелкнуло. Щелчок, знаете. Это был не страх. Нет. Вот только это было другое. Гораздо хуже. Ведь и лучше. Горячая волна. Не извне. Вот только изнутри. Пошла. По венам. Сначала. Ожог. А потом. Пробуждение. Вот только глаза. Открылись. Не сразу. Тяжко. Будто веками. Заросли. Белый потолок. Я видела. Его. Белым. Потом. Кафель.
"Ну и как она?" – этот голос. Игорь. — же. Запах дешёвого мужского парфюма. Ну. До сих пор в носу стоит. Тяжело повернула голову. Белый кафель. Пятна какие-то. Или это в глазах двоится? Кто-то. "Без изменений," – ответил. Игоря. Мужской — вот что я хочу сказать... голос. Но не. Ну. Вдох. Хрип какой-то. Откуда? "Долго протянет?" – Игорь. Опять кафель. Белый. Крошка какая-то. "Тут как повезёт," – ответил другой.
А мне… всё равно. Игорь вздохнул. Подошёл ближе. Я почувствовала. "Жалко, конечно. И то. Такая бизнес-леди была. А теперь…" Он замолчал. Я чувствовала. Тяжело так смотрит. Сверху вниз. "Ну ничего, – сказал он. – Фирма не должна простаивать. Ты же понимаешь."
Понимаю ли я? Рука. Его рука. Холодная. Моя рука в его руке. Ведь странно. Не чувствую ничего. "Подпишите," – сказал Игорь. Кто-то шуршал бумагами. Вот. Юрист, наверное. Стандартно. Да вот. "Тут всё. Передача прав. Имущество… всё такое." "Она в таком состоянии," – сказал другой голос. "Разве можно? — вот в чём дело... Да вот –?" "А что делать?" – ответил Игорь. – "Ведь она же всё вот это равно…"
И тут внутри что-то щелкнуло. Знаете, такой холодный, сухой щелчок. Как будто выключатель щёлкнул. Боль. Горячая волна по венам. От пальцев ног до макушки. Я открыла глаза. Ведь тяжело. С трудом. Белый потолок. Лампы какие-то. Ярко. Игорь. Да что над моим лицом. Улыбается. А я… вот я тогда и сама не знала, человек я еще или уже овощ…
"Вот", – Игорь. Вот только бумажку суёт. Прямо под нос. "Подпишите здесь". Ну. Голос… как из бочки. Далеко. И этот запах… приторный такой, сладкий.
Парфюм у него дешёвый, что ли? Или кожа так реагирует… брр. Рука. Моя? Белая, как мел. И тонкая… ну и будто не моя. Пальцы дрожат.
"Ну же", – торопит. Дышит прямо в лицо. Чем-то ещё, а там… хлоркой несёт и больничным. Страшным.
Я, ну… пытаюсь. Ручку держу. А она скользит. Не слушается. "Сильнее", – говорит. – "Надавите". Надавить? А внутри… пустота. Холодная. Как в колодце. Мозг. И только этот запах… сверлит.
"Может, не стоит?" – голос. Сбоку. Врач, что ли? – "Она же… в таком состоянии".
Игорь злится. Вижу по глазам. А я… мне всё равно. Плевать. Лишь бы отпустил. Лишь бы этот запах исчез.
"Всё нормально. Она всё понимает".
Понимаю ли? Да ничего я не понимаю! Где я? Кто я? Что вообще происходит?
И тут… как вспышка. Боль. Острая, как игла. Прямо в сердце. И картинки… лица… обрывки фраз. Дети… Мои дети! Вот оно что.
Ручка падает. Стук. Громкий такой.
"Что случилось?" – Игорь. Испугался. Смешно. Я смотрю на него. Прямо в глаза. И вижу… страх. Его страх.
"Я… не буду", – говорю. Тихо. Хрипло. Но говорю.
"Что?" – не понимает.
"Не повторю", – уже громче. Уже сильнее.
Игорь… замер. Как статуя. А у меня… в груди… что-то поднимается. Тёплое. Живое. Я живая. Я ещё живая.
Игорь – он смотрел на меня, как на привидение. Рот открыл, и… А я… я просто смотрела в ответ. И внутри меня росла злость. Злость на него, на…
И тут вдруг… я почувствовала свои ноги. Тонкие, слабые, но мои. Я попыталась встать. Получилось не сразу. И сделала шаг. Потом ещё один.
Игорь молчал. Врач тоже. Только писк кардиомонитора раздавался в тишине. Этот писк… он как будто отсчитывал моё возвращение. Моё воскрешение.
Вот он, Игорь. Нотариус. За столом. Документы. Мой паспорт. Вот она, справка о выписке. Всё готово. Ну, почти.
Он смотрит на меня. Глаза… пустые. Как у рыбы. Или у него.
"Пожалуйста", – говорит. Тянет мне ручку. Я смотрю на ручку. Потом на Игоря. Его лицо. Сморщилось. Как старая тряпка.
"Не буду", – говорю. Тихо. Но твёрдо. Слышишь? Не буду.
Он моргнул. Один раз. Второй. "Как… не будете?" – голос дрожит. Приторно. Как его духи. Фу.
"Вот так", – отвечаю. И беру ручку. Не чтобы подписать. А чтобы… кинуть. Бросить ему в лицо. Бум! Прямо в лоб.
Он дёрнулся. "Вы с ума сошли?" – крикнул. Ну, почти. Хрипло. Голос сорвался.
"Я? С ума?" – усмехаюсь. А внутри — тепло. Странное. Спокойное. Не злость. Нет. Просто… конец. Конец этой игре. "Это вы с ума сошли. Если думали…"
Он вскочил. Стул заскрипел. По линолеуму. Белая крошка. Повсюду.
"Это… это…", – запинается.
"Это всё. Убирайтесь. Из моего офиса. До вечера".
Он смотрит. Глаза расширены. Страх. Вот он. Тот самый взгляд. У взрослого мужчины. Подкашиваются ноги. Он ничего не сказал. Просто развернулся. И вышел. Дверь хлопнула. Тихо. Даже слишком.
Я осталась. Одна. В тишине. Только писк. Кардиомонитора. Он всё ещё там. Пищит. Как будто… "Ты жива".
Да. Я жива. И это главное. Мои ноги. Я чувствую их. Крепко стоят. На полу. Свобода. Вот она.
Запах хлорки, мыла. Ну да. И… тишина. Моя тишина.
«Ты — худшая невестка, которую только можно представить. Бесполезная, пустая... балласт».
Эти слова я слушала двенадцать лет. При всех. На семейных ужинах, на днях рождения, даже когда лежала с температурой под сорок. Свекровь цедила их как яд, а Игорь... мой муж, мой "защитник"... он просто отворачивался. Или кивал. Мол, ну а что ты хотела, Маша? Мама правду говорит.
А потом я оказалась в этой палате. Запах хлорки, дешевого мыла и этот проклятый писк. Кардиомонитор. Пик... пик... пик...
Я лежала, обмотанная трубками, и смотрела в потолок, где отваливалась белая известка. В горле — пустыня. А рядом сидел Игорь. От него пахло этим его приторным парфюмом, от которого меня всегда подташнивало. И он не держал меня за руку. Нет. Он листал бумаги. Мои документы на долю в бизнесе.
«Подпиши, Маш», — шептал он, даже не глядя мне в глаза. — «Тебе же всё равно... ну, сама понимаешь. А мне дело поднимать надо».
Я смотрела на его холеную щеку и думала: «А ведь я тебя любила. Честное слово, любила». В голове бился только один вопрос, который я не могла вытолкнуть через пересохшие губы: «Ты правда ждешь, когда я сдохну, чтобы забрать офис?»
Первый месяц в больнице был адом. Нет, не так. Это было небытие. Я была овощем. Белая крошка с потолка казалась мне интереснее, чем собственная жизнь. Игорь заходил редко. "Дела, Машунь, сама понимаешь". Свекровь не зашла ни разу. Зато передала через него банку прокисшего бульона. Символично, правда?
К исходу второго месяца я начала… чувствовать. Сначала пальцы на ногах. Потом злость. Такую густую, черную, как мазут. Знаете, когда доходишь до дна, там либо ломаешься, либо отталкиваешься так, что пятки горят. Я выбрала второе.
Я начала заставлять себя есть. Через силу, через тошноту. Читала контракты, которые Игорь "забывал" на тумбочке, думая, что я в полубреду. А я впитывала каждую цифру. Я поняла, что пока я тут "умирала", этот гений довел нашу общую фирму до края. Он выводил деньги, он рисковал всем ради каких-то мутных схем.
К третьему месяцу я уже сидела. Сама. Врачи называли это чудом, а я называла это "я вас всех урою". Каждый раз, когда Игорь приходил с очередной бумажкой на подпись, я симулировала слабость. Роняла ручку. Засыпала. А сама… я восстанавливала доступ к счетам через старый ноутбук, который мне принесла медсестра — добрая душа, за пару моих золотых сережек.
Я видела, как он меняется. Игорь стал дерганым. У него горели сроки, кредиторы прижали к стенке. Ему нужна была моя подпись, чтобы продать основное здание. Мой офис. Мое детище, которое я строила, пока он "искал себя" в барах. Он приходил, пахнущий коньяком, и его лицо… оно становилось серым. Он злился. Он уже не просил, он требовал. А я молчала. И ждала.
И вот он настал. День "икс". Нотариус — сухой человечек в дешевом костюме — сидел за столом прямо в моей палате. Игорь стоял у окна, нервно барабаня пальцами по подоконнику. Скрежет его ногтей по пластику... до сих пор в ушах стоит.
— Вот, Мария Алексеевна. Документы о выписке и передаче прав собственности. Ваш паспорт, — нотариус говорил быстро, как будто хотел поскорее уйти из этого места, пропахшего лекарствами и безнадегой.
Игорь обернулся. Его глаза… пустые. Как у рыбы на прилавке. Или у мертвеца.
— Пожалуйста, Маша. Давай закончим с этим, — он протянул мне ручку. Его рука дрожала. Прямо заметно так, мелкой дрожью.
Я взяла ручку. Посмотрела на Игоря. Его лицо сморщилось, как старая, грязная тряпка. Он уже предвкушал победу. Он уже видел деньги. Он уже, наверное, присмотрел новую машину и квартиру для той девицы, с которой, я знала, он крутит роман последние полгода.
— Не буду, — сказала я. Тихо. Но так твердо, что нотариус вздрогнул.
Игорь моргнул. Один раз. Второй.
— Как… не будешь? — голос его сорвался. Стал тонким, противным.
— Вот так, — я улыбнулась. Впервые за эти месяцы. И я не подписала. Я замахнулась и кинула эту чертову ручку прямо ему в лицо.
Бум! Прямо в лоб. Он отшатнулся, схватившись за голову.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнул он. — Ты понимаешь, что ты делаешь?! Мы же всё потеряем!
— Мы? — я засмеялась. Хрипло, страшно. — Нет, Игорь. Это ТЫ всё потеряешь. А я… я уже всё вернула. Пока ты ждал моей смерти, я переоформила управление на доверительное лицо. И знаешь что? Твои полномочия аннулированы сегодня утром.
Его лицо побелело. Буквально на глазах. Из серого в мелово-белое. Он открыл рот, но звуки не выходили. Только какой-то сухой хрип. Он смотрел на меня и видел не "худшую невестку" и не умирающую жену. Он видел хищника.
— Убирайся, — сказала я, глядя ему прямо в зрачки. — Из палаты. Из моей жизни. И из моего офиса. Чтобы к вечеру духу твоего там не было.
Он ушел. Не ушел — сбежал, спотыкаясь о ножки стула. Стул пронзительно заскрипел по линолеуму, оставляя черные полосы. Дверь хлопнула так, что посыпалась та самая белая крошка с потолка.
Я осталась одна. В тишине.
Только писк. Пик... пик... пик...
Кардиомонитор всё еще работал. Но теперь он не отсчитывал секунды до конца. Он говорил: "Ты жива. Слышишь? Ты. Жива".
Я посмотрела на свои руки. На них не было золотого кольца — я выбросила его в утку еще неделю назад. Но я чувствовала их. Каждую жилку. Каждую клеточку.
Через два часа пришел адвокат. Настоящий. Тот, которого наняла я, а не Игорь.
— Мария Алексеевна, счета заблокированы, его доступ к сейфам закрыт. Мы подаем на развод и раздел имущества с учетом его махинаций. Он останется ни с чем. Буквально.
Я кивнула. У меня не было жалости. Ни капли. Двенадцать лет я была тенью, ковриком, о который вытирали ноги. Хватит. Справедливость — это не когда всем хорошо. Это когда виновный платит. И Игорь заплатит. Каждым рублем, каждой минутой своего позора.
Я закрыла глаза и впервые за долгое время уснула спокойно. Свобода пахла не парфюмом Игоря и не больничной хлоркой. Она пахла озоном, как перед большой грозой, которая наконец-то смыла всю грязь.
Прошло восемь месяцев.
Я сижу в своем кабинете на сороковом этаже.
Панорамные окна, вид на город, который когда-то хотел меня раздавить. Моя компания не просто выжила — она выросла втрое. Мы генерируем такие обороты, о которых Игорь даже мечтать не смел, пропивая мои деньги.
Вчера раздался звонок. Я увидела номер на экране и на секунду замерла. Свекровь. Та самая женщина, которая двенадцать лет поливала меня грязью.
— Машенька... — голос дрожит, подобострастный, сладкий до тошноты. — Машенька, ты же знаешь, у Игоря сейчас трудные времена... Его отовсюду погнали, долги... Может, ты возьмешь его к себе? Ну хоть курьером? Или водителем? Он же свой человек...
Я посмотрела на свои безупречные руки. На новый маникюр. На тяжелые часы.
— Знаете, — ответила я спокойно. — У меня работают только лучшие. А Игорь... ну, вы же сами говорили двенадцать лет подряд. Он заслуживает большего, чем "худшая невестка" может ему предложить.
И повесила трубку.
Я помогу. Но на моих условиях. Я пришлю ему контакты хорошего юриста по банкротству. Пусть проходит через этот ад сам. Без меня.
Вечером я заехала в ту самую больницу. Просто постоять у входа. Там всё так же пахло мылом, но мне уже не было страшно.
Я вышла из машины — в дорогом костюме, уверенная, сильная. Прохожие оборачивались. Я видела уважение в их глазах. Нет, не так. Я видела признание силы.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Теперь они смотрят снизу вверх. Теперь они ждут моего кивка. И это самое правильное чувство на свете.
Я победила. Полностью. На всех фронтах. И если бы мне пришлось пройти через тот ад снова, чтобы оказаться здесь… я бы прошла. Не раздумывая.
А вы бы смогли бросить всё и начать с нуля, когда вам говорят, что вы — никто? Смогли бы?
