Продолжаю серию невыдуманных историй о людях, которых встречал в жизни. О тех, кто научил меня чему-то важному — иногда своим примером, иногда его полным отсутствием. Жизнь невероятна в своей многогранности: она дарит уроки через чужие судьбы, и порой самые страшные истории — о тех, кто так и не решился её прожить.
Коля Трубников с детства знал, что такое скромность. Не та скромность, когда прикидываешься простым, а у самого яхта в Сочи. Настоящая скромность — когда покупка двух пар носков растягивается на квартал, потому что нужно выбрать правильный момент.
Папа преподавал физику в школе. Мама — русский язык и литературу. Зарплата обоих вместе позволяла купить… Ну, собственно, ничего особенного. Но главное — папина мечта. Машина.
Он о ней говорил так, как другие говорят о любимых женщинах. «Колян, понимаешь, вот купим машину, поедем на море. В Крым. Там, сынок, такой воздух, такая вода…» И дальше шло подробное описание всех преимуществ автомобильного владения на фоне советской действительности.
Машину так и не купили. До самой смерти отца.
Но это все присказка. Сказка начинается с похорон бабушки.
Бабушка была скромнее самой скромности. Десять лет носила одно пальто — серое, невзрачное, с заплаткой на локте. Считала каждую копейку, покупала самую дешевую колбасу и при этом еще умудрялась отрезать от нее половину Коле: «Растешь же, ешь».
Когда разбирали ее дом — две комнаты в коммуналке, — нашли сберегательную книжку.
Пятьдесят тысяч рублей.
Пять машин в советских ценах. Пять.
Коля смотрел на эту книжку и чувствовал, как внутри что-то переключается. Щелк. Как тумблер. Бабушка всю жизнь жрала свои нервы ради этих денег, отказывалась от мяса, ходила в драной одежде, а папа тем временем мечтал о машине и не мог ее купить.
А потом Советский Союз развалился, и эти пятьдесят тысяч превратились в стоимость булки хлеба. Может, даже не целой булки.
Что-то внутри Коли сломалось окончательно.
Он не поступил в военно-морское училище. Пошел в техникум. Мечтал о карьере офицера, получил погоны мичмана. Дизельная подлодка вместо атомной — потому что учился хуже, чем планировал. Но главное — у него появилась новая мечта.
Запорожец.
Теперь он сам будет копить на машину. Но не так, как папа, который откладывал, когда получалось. Коля решил жить на десять процентов зарплаты. Остальное — в сберкнижку.
Десять процентов подводника — это как десять процентов нищего. Просто очень мало.
Постельное белье менял раз в полгода. Не от лени — от экономии на стирке. В столовую не ходил, ел с матросами на камбузе, потому что там бесплатно. Ходил в засаленной форме, которую никогда не стирал. Форма блестела так, что в ней можно было бриться.
Стиральной машинки не было. Не потому, что денег не хватало на покупку — потому что стиральная машинка — это расход воды и электричества. А расходы — это плохо.
Друзей не было. Друзья скидываются на дни рождения, а скидываться — это расходы.
Девушек тоже не было. Свидание — это деньги.
Коля превратился в монаха капитализма, только вместо молитв у него была сберкнижка, а вместо веры — запорожец, который он видел во сне.
Через пять лет он почти накопил. Еще немного, совсем чуть-чуть, и мечта осуществится.
Запорожцы подорожали на тридцать процентов.
Коля смотрел на объявления в газете и не верил глазам. Он пересчитал свои деньги трижды. Не хватает. Не хватает именно тридцати процентов, которые он мог бы накопить еще за полтора года.
Полтора года. Ничего страшного.
Он продолжил. Стал экономить еще более фанатично. Перестал покупать мыло, перешел на хозяйственное. Вместо зубной пасты — сода. Экономия на всем, что можно, и даже на том, что нельзя.
Через полтора года Запорожцы подорожали еще раз. Коля подумал, что это какое-то проклятье. Словно Вселенная лично следит за его сберкнижкой и каждый раз, когда он приближается к цели, отодвигает ее дальше.
Но Коля не сдавался. Он же мужчина, офицер, пусть и мичман. Он же не какой-то слабак, который опускает руки.
Еще два года.
За эти годы подводную лодку списали. Дизельные субмарины устарели, их отправляли на металлолом. Колю предложили списать вместе с ней — в отставку. В тридцать семь лет.
— Трубников, мы тебе найдем место, не переживай.
Места не нашли. Вернее, нашли — сторожем в военторге. Зарплата — две копейки.
Но Коля уже не мог остановиться. Он экономил всю свою жизнь, все эти годы. Он менял белье раз в полгода, жрал на камбузе с матросами, ходил в засаленной форме. Он отказывался от всего. Ради машины.
Когда он наконец насобирал, случилось главное.
Запорожцы перестали выпускать.
Совсем.
Старые никто не продавал — хлам и ржавчина. Новых больше не было. Машина, ради которой Коля убил в себе все человеческое, просто исчезла из реальности.
Коля стоял возле военторга в три часа ночи — смена закончилась — и смотрел на небо. Оно было черным и равнодушным. Как сберкнижка. Как жизнь. Как все вокруг.
В тридцать семь лет он понял простую вещь: жизнь прошла.
Не женился. Не родил детей. Не завел друзей. Не съездил на море. Не купил даже херовый Запорожец, который ломается каждую неделю и жрет бензин, как алкоголик водку.
Он просто откладывал деньги. Всю жизнь.
Через полгода его нашли в однокомнатной квартире, которую снимал за три копейки. Соседи вызвали скорую, потому что он орал по ночам и крушил мебель. В психушке поставили диагноз быстро: алкогольный психоз с шизофреническим компонентом.
Он начал пить, когда понял, что машины не будет. Пил быстро, со вкусом, как будто пытался догнать все те годы, когда отказывался от рюмки, потому что рюмка — это расход.
В палате психушки он иногда приходил в себя и рассказывал санитарам про Запорожец. Про бабушку и пятьдесят тысяч, которые превратились в прах. Про отца, который мечтал о машине, но так и не купил.
Санитары слушали и курили в коридоре.
— Жалко мужика, — говорил один.
— Дурак он, — отвечал второй. — Жить надо было, а не копить.
И оба были правы.
Лет через десять я встретил общих знакомых. Спросил про Колю.
— В дурке, — коротко ответили.
— Совсем?
— Совсем.
Больше говорить было не о чем.
Есть такая штука — отложенная жизнь. Когда человек копит, экономит, терпит, отказывается от всего ради одной большой цели. Цели, которая все оправдает, все объяснит, все вернет.
Только вот жизнь не работает по сберкнижке.
Она не ждет, пока накопишь. Она не подстраивается под планы. Она просто идет — с друзьями или без, с морем или без, с Запорожцем или без.
А когда понимаешь, что годы ушли на тридцатипроцентное подорожание машины, которую в итоге вообще перестали выпускать, становится поздно что-то менять.
Коля Трубников сошел с ума не от водки. Он сошел с ума от того, что прожил жизнь в будущем времени. «Вот накоплю», «вот куплю», «вот тогда».
А тогда так и не наступило.
Единственное, что по-настоящему принадлежит человеку — это сегодня. Не вчера, не завтра. Сегодня.
И если тратишь это сегодня на ожидание завтра, которого не будет, остаешься ни с чем.
А можно было просто жить.
Сейчас. Сегодня. Пока есть время.